ОДНА ПРОСЬБА ВНУКА
ОДНА ПРОСЬБА ВНУКА Жил по соседству Прохор Ильич — крепкий старик, руки в мозолях. Здоровался кивком, улыбался редко. Но была в его избе вещь, о которой в селе не говорили. Под старой кроватью хранился потертый дерматиновый футляр. Тридцать лет он там лежал, покрываясь пылью. В футляре спал баян. Эх, знали бы вы, каким был Прохор в молодости! Летний вечер, пахнет липой, у клуба на крыльце сидят двое — Прохор и Петька, друг закадычный. Петька на гармони играл, а Прохор меха баяна растягивал так, что звук над рекой летел. Ни одна свадьба без них не обходилась. А потом случилась беда. Поехали мужики лес валить. Ствол пошёл не в ту сторону. Петька успел Прохора откинуть, а сам… На моих руках он и угас, пока мы на санях везли. С того дня Прохор замкнулся. Вернулся с кладбища, снял баян, задвинул под кровать. Будто отрезало. Тридцать лет ни разу кнопок не коснулся. Музыка стала для него памятником по ушедшему другу. А тем летом привезли к Прохору внука, Ванюшку. Лет десять — глаза горят, нос везде сунуть надо. Как-то зашла я давление измерить. Сидим. Вдруг слышим — шуршит в спальне. Ванюшка тянет из-под кровати тот самый футляр. Прохор дышать перестал. «А ну не трожь!» — гаркнул. Ваня испугался, вылетел на крыльцо. А Прохор сгорбился: «Словно кипятком ошпарило. Лежит, и пусть лежит». Думала, дело кончилось. Да не тут-то было. Через три дня иду мимо. Из сарая раздаются звуки — рваные, фальшивые. Заглянула: сидит Ваня на ящике, баян на коленях. Инструмент огромный, ремни сползают. Он пыхтит, меха тянет, по кнопкам тычет. Баян хрипит, стонет пылью. Тут дверь скрипнула — вылетел Прохор. Подошёл к сараю. Ваня замер. А Прохор стоит, молчит. Смотрит на баян, и что-то в нём ломалось. — Не так тянешь, — произнёс хрипло. — Порвёшь меха. Ваня открыл глаза. Дед протянул руки, взял баян бережно, словно дитя. Смахнул пыль. Просунул руки в ремни. Закрыл глаза. Потянул меха — робко, неуверенно. Баян заскрипел, застонал, но из хрипа пробилась «Одинокая гармонь». Мелодия поплыла над двором — щемящая, родная, дух захватывает. Я смотрела на лицо Ильича и видела чудо. Морщины разгладились. Но из-под век по щекам покатились слёзы — крупные, горькие. Падали на старые меха. Прохор плакал и играл. В этой мелодии было всё: их смех с Петькой, летние вечера и та страшная зимняя дорога. Он выговаривал боль, которую тридцать лет носил в себе. Смолк последний аккорд. Прохор опустил голову, вытер лицо. Отвернулся — стыдился слёз. А Ванюшка подошёл, присел на корточки, заглянул снизу вверх и тихо попросил: — Деда… А покажи, как вот ту белую кнопочку нажимать, чтобы громко гудело? Сыграешь ещё? Прохор вздрогнул. Губы дрогнули, и он робко, сквозь непросохшие слёзы, улыбнулся: — Сыграю, Ванька. Садись рядом. Смотри сюда. Я тихонько отошла от забора, вытирая глаза. На душе было светло, словно после тёплого летнего дождя.