Мне было девятнадцать.
Мне было девятнадцать. Девятнадцать — это когда будущее — это захватывающий сценарий, который ты пишешь сама. У меня этого не было. Мама попала в больницу. Так, что нельзя отвернуться, нельзя сделать вид, что всё в порядке, нельзя уйти в свои девятнадцать и хлопнуть дверью. Я моталась к ней автостопом. Каждый день. Трасса, поднятая рука, чужие машины, чужие люди. Как я осталась жива — это, честно говоря, какое-то ебаное чудо. Но тогда я об этом не думала. Тогда я просто ехала. Потому что надо. Потому что мама там одна, и больше некому. Денег не было совсем. Работы не было. Поддержки не было. Был только я и мама. И её глаза, в которых страх и надежда одновременно. Я сделала выбор. Нет. Не так. Выбора не было. Я просто сказала себе: «Я справлюсь». И этого хватило, чтобы перечеркнуть себя. Свои потребности, свои «хочу», свои желания — я аккуратно сложила их в дальний ящик. Задвинула поглубже. Чтобы не мешали. Чтобы не болело. Я отказалась от себя. Без театра. Без героизма. Встала и пошла. А потом появилась та самая работа. В Анапе. Сезонная. Господи, это был треш. Тяжёлая, выматывающая, на износ. С утра до ночи на ногах. Жара, духота, бесконечный поток людей, которые требуют, хотят, возмущаются. А ты улыбаешься. Потому что надо. Потому что деньги. Потому что маме нужны лекарства. Со мной до конца так и не рассчитались. Кинули. Просто взяли и не доплатили. А я даже не знала, что с этим делать. Навыка брать своё не было. Вообще. Я не умела требовать, не умела отстаивать, не умела говорить: «Эй, вы мне должны». Я просто проглотила. Как глотала всё. Всегда. Именно там, в Анапе, я начала строить свой миф о несокрушимости. Мне не нужен был сон. Я убедила себя, что спать — это роскошь для слабаков. Мне не нужна была еда. Перехватить что-то на бегу, не чувствуя вкуса, не замечая голода. Отдых? Забудьте. Я впахивала сутками без выходных. И знаете, что самое пиздецовое? Я гордилась этим. Возвела своё истощение на пьедестал и назвала его силой. Смотрела на тех, кто жаловался на усталость, и чувствовала превосходство. «Я робот. Мне ничего не нужно. Я всё могу». Плата за это могущество была чудовищной. Внутри разрасталась пустота. Но никто этого не видел. Снаружи я была огонь. Харизматичная, лёгкая, искрящаяся. Я развлекала публику. Могла рассмешить кого угодно, поддержать любой разговор, создать атмосферу, в которой всем тепло и весело. Душа компании, человек, с которым «всегда хорошо». Со мной можно было как угодно. Посмеяться надо мной? Без проблем. Обидеть? Я не обижаюсь. Забыть про мои границы? А какие границы? Их не было. Я была удобной. Невероятно, фантастически удобной для всех. И никто никогда не знал, что мне плохо. Трудно. Больно. Даже я сама. Я так долго играла эту роль, что забыла, где маска, а где лицо. Я так хорошо пряталась от всех, что однажды перестала находить себя. Заходишь внутрь — а там никого. Пустой дом. Свет не горит. Я не чувствовала ничего. Вообще. Ни радости, ни печали, ни злости. Мои чувства атрофировались за ненадобностью. Ведь если ты удобный человек, тебе нельзя злиться. Нельзя грустить. Нельзя хотеть для себя. Нельзя быть. И я перестала быть. Отрицание — страшная штука. Оно не лечит. Оно копит. Слой за слоем, день за днём. Ты заталкиваешь боль поглубже, делаешь вид, что её нет. А она никуда не уходит. Растёт. Беззвучно. Неумолимо. Однажды она заполнила всё. Я проснулась и поняла: я не чувствую эту жизнь. Совсем. Вкус еды? Никакой. Погода за окном? Без разницы. Люди вокруг? Функции. Краски исчезли. Звуки стихли. Осталась только боль. Глухая, фоновая, бесконечная. Она была везде. Как воздух. Как тишина. Единственное, что связывало меня с жизнью — это боль. Не радость, не любовь, не интерес. Ебаная боль. Я жила в этом аду. Долго. Пока однажды не услышала крик. Тихий, отчаянный, едва различимый. Крик о помощи. И этот крик был мой.