Я поднял камеру — этот нелепый, чуждый здешним камням прибор, ловец света и тени, — и н...
Я поднял камеру — этот нелепый, чуждый здешним камням прибор, ловец света и тени, — и началась наша фотосессия. Но слово «фотосессия» здесь не подходит, ибо то, что происходило в горах, было скорее алхимическим действом, превращением свинца обыденности в золото вечности. Виктория не позировала — она просто существовала в этом пространстве, и пространство подчинялось ей. Скалы становились бастионами Тортосы, заросли чертополоха — садами Альгамбры, а ветер, запутавшийся в ее волосах, напевал мелодию, которую когда-то вывезли из Севильи и потеряли по дороге, оставив только ритм. Она смотрела в объектив тем самым взглядом — сквозь стекло, сквозь меня, сквозь само время, — и на долю секунды я увидел ее стоящей на носу каравеллы, с этим же прищуром, с этой же улыбкой Моны Лизы, повидавшей шторма и пиратские сабли. Затвор камеры щелкал, но каждый щелчок звучал как удар кастаньет, и в этом ритме уже угадывалась та самая мелодия, что заставляет кровь бежать быстрее. Солнце клонилось к закату, окрашивая скалы в цвет бычьей крови — тот самый оттенок, который так любили старые мастера корриды. Виктория стояла на краю обрыва, тонкая и прямая, как лезвие толедской стали, и в этот миг не оставалось никаких сомнений: передо мной была Испания. Не та туристическая, открыточная, а подлинная — свирепая и нежная, хрупкая и несокрушимая, языческая и глубоко верующая в чудеса. На обратном пути мы молчали. «Лендровер» спускался вниз, и с каждым поворотом Испания отступала, пряталась в складках гор, сворачивалась, как старинная карта, которой нет места в этом веке. Но я знал — теперь уже с той несокрушимой уверенностью, какая дается только после видений, — что Виктория навсегда осталась там, на том плато, в том сдвинувшемся времени. А может быть, она всегда там была, просто иногда снисходит до наших дней, надевая джинсы и жилетку вместо камзола и ботфортов. И фотографии, когда я проявил их три дня спустя, подтвердили мою догадку: на всех снимках, даже самых резких, за ее спиной угадывались то ли мачты, то ли крепостные башни, а в углу одного кадра, там, где должен был быть просто пыльный можжевельник, проступал силуэт мужчины в широкополой шляпе, с рукой на эфесе старой фамильной шпаги.