ЮЛИЯ
ЮЛИЯ Весна в горах. (Отрывок из путевых заметок) Удивительная была весна в горах. Мы выехали в солнечный день — весёлые, эмоционально приподнятые, как бывает только в начале чего-то по-настоящему живого, когда ещё неизвестно, что подарит этот день, но уже чувствуешь: подарит непременно что-то такое, отчего потом долго будет тепло и смутно на душе. Волнительно было, и особенно сильно щебетала своим голосом, заразительным, как горный ручей, переливающийся на солнце, Юлия. Ей, должно быть, казалось совершенно необычным, даже диковинным, исполнять обязанности модели в нашем маленьком путешествии: обычно сама она снимала других девушек в горах, ловила их тени и улыбки, знала, как направить свет, как заставить ветер играть с волосами, а тут я вдруг, перехватил инициативу — и она сдалась, но сдалась с той лёгкостью, какая бывает только у людей, умеющих доверять. Юлия поражала своей искренней, белоснежной улыбкой; волосы её на ветру исполняли какой-то причудливый, почти нечеловеческий танец — то взлетали кверху, то падали на лицо, и она смеялась, откидывая их. Эмоции переполняли её, но излишняя скромность — та самая, знакомая всякому, кто хоть раз пытался заглянуть в чужую душу, — не давала ей полностью раскрыться. И в этом было что-то трогательное и, вместе с тем, торжественным для смотрящего. Наконец мы доехали до места. Скалы нависали над нами сурово и величественно, как старые воины, помнившие сотни вёсен, но на тропинке, ведущей к ним, мы увидели старое, высохшее дерево. Черные, узловатые ветви его ужасно корчились на фоне синего весеннего неба — казалось, какое-то допотопное чудище, застигнутое врасплох пробуждением природы, пыталось уйти, спрятаться, но не могло, и оттого только сильнее выгибало свои сучья, точно в судороге, закрываясь от лучей палящего солнца. И вдруг, о чудо, которое редко встречаешь в жизни, но которое случается именно тогда, когда его не ждешь: одна сторона этого чёрного дерева оказалась покрыта нежно-белыми цветками. Они распустились — как дыхание, как тихий вздох земли. Весна, эта таинственная, всепобеждающая сила, заразила чудище своей красотой, и уже нельзя было понять: то ли дерево сдалось ей, то ли она сама выбрала его самым странным своим сосудом. Контраст черного и белого, смерти и пробуждения, был столь силен, что мы переглянулись — и бросились к нему, как бросаются к единственному спасению, хотя от чего спасаться — и сами не знали. Там-то и началась наша фотосессия. Нежная и тёплая, на контрасте белого и чёрного, как сама эта странная гора. Весна окружала нас — пахло талой водой, прошлогодней листвой и чем-то неуловимо сладким от тех самых нежно-белых цветков. Я снимал, настраивал камеру, искал свет, но вдруг, среди всей этой суеты, меня остановило одно движение: Юлия, не ожидая моей команды, повернулась к солнцу, прикрыла глаза, и ветер снова подхватил её волосы. И в этот миг меня поразило не её лицо, не поза, не красота, которую можно описать словами, а что-то другое: та внутренняя, скрытая от глаз жизнь, которая вдруг вышла наружу и засветилась так сильно, что у меня перехватило дыхание, то был миг, который настигает творческого человека, увидевшего Музу. Я смотрел на Юлию, на то, как её волосы разлетаются в стороны, как луч солнца пробивается сквозь неё — потому что она вдруг стала самым ярким пятном в этом ослепительном свете, единственным сгустком энергии среди всеобщего сияния — и сквозь неё, сквозь её плечи, сквозь тонкие пальцы, сквозь полураскрытые губы проходил золотой, божественный луч прямо в объектив. И она не заслоняла его — она пропускала его сквозь себя, как пропускают весну сквозь свою душу, когда уже не можешь не любить. Я стал снимать против солнца — назло всем правилам, назло здравому смыслу. Я впускал его в кадр, и кудри Юлии особенно светились на просвет, как и она сама в этих лучах: нежная, сияющая, живая до последней чёрточки. Что-то нереальное, выразительное, щемящее получилось отснять — то, что нельзя повторить, если не чувствуешь того, что чувствовал я тогда, стоя на ко