Прочитала «Скрипку и немножко нервно» Маяковского. Короткое, почти нелепое стихотворени...
Прочитала «Скрипку и немножко нервно» Маяковского. Короткое, почти нелепое стихотворение — а бьёт в самое слабое место. Скрипка издергалась, упрашивая, и вдруг разревелась так по-детски, что барабан не выдержал: «Хорошо, хорошо, хорошо!» А сам устал, не дослушал скрипкиной речи, шмыгнул на горящий Кузнецкий и ушел. Вот она, чужая боль. Некрасивая, неудобная, «без слов, без такта». Она не спрашивает, готов ли ты. Она просто звучит — рядом. В оркестре. В комнате. В трубке. И что делаем мы? Барабан говорит пустое «хорошо, хорошо, хорошо» — лишь бы прекратилось. Потом устаёт и сбегает в «горящий Кузнецкий»: в дела, в ленту, в шум, в любую точку, где не слышно чужого плача. Оркестр смотрит «чужо». Тарелка глупо вылязгивает: «Что это? Как это?» А когда скрипка кончила — вдруг кричит: «Ах, и я, и я, и я!» И становится глупо. Потому что настоящая боль уже прозвучала, а мы всё это время думали только о том, как неудобно нам. Чужая боль невыносима не только своей силой. Она невыносима тем, что обнажает нашу беспомощность. Мы не умеем быть рядом с тем, что нельзя починить. Не умеем молчать. Не умеем не отворачиваться. Нам страшно, что это может случиться с нами. Или что это уже случилось. Маяковский не даёт утешения. Он ставит зеркало. В нём видно: кто мы — барабан, который устал? тарелка, которая спрашивает? оркестр, который смотрит чужо? Или тот, кто всё-таки остаётся? Может, взрослость — это не «хорошо, хорошо, хорошо». А умение выдержать чужую скрипку. Не заглушить. Не сбежать. Просто быть. Даже если немножко нервно. Даже если невыносимо. А вы умеете выдерживать чужую боль? Или чаще хочется «шмыгнуть на горящий Кузнецкий»?