ротив пожилого и тяжело больного учёного была организована кампания общественного осужд...
ротив пожилого и тяжело больного учёного была организована кампания общественного осуждения, направленная не на его научные труды, а на его предков, знакомых и бурятское происхождение. Историки Советской Бурятии Б. Д. Цыбыков* и М. П. Хабаев* направили Цэдэнбалу письма, в которых документально опровергли сведения о родителях и родственниках Ринчина, изложенные в статье. Они подробно исправили и опровергли утверждения о том, что отец Ринчина якобы был кулаком-богатеем и противником советской власти, а также указали на искажения сведений о его доме и имуществе, причине смерти и биографиях его братьев и сестёр. [31.08.2026 19:00] Дагба: Ринчин резко осудил автора, скрывшего своё имя, и закончил своё письмо словами: «Пусть этот скрывающий своё имя человек станет последним, кто встанет у меня на пути». 4 марта следующего года он скончался. Это был последний удар в продолжавшейся сорок лет кампании слежки, запретов и клеветы против него. Здесь проявляется одно странное противоречие в национальной политике Цэдэнбала. Он постоянно проповедовал «пролетарский интернационализм» и, возможно, отчасти потому, что сам был дөрвөдом, запрещал в публичной сфере разделять людей по национальному происхождению — на халхасцев, дөрвөдов, бурят и т. д. Внешне это было политикой, направленной на стирание различий между этническими группами Монголии и представление всех как единого социалистического народа. Однако, когда речь заходила об обвинениях против Ринчина, этот запрет внезапно переставал действовать. Его охотно называли «потомком остатков белых», «сторонником Нармай Монгол» и «наследником бурятского националиста». На словах запрещалось разделять людей по происхождению и родной земле, но в высших эшелонах власти картина была совершенно иной. Это было не просто поддержанием определённого баланса ради представительства национальных меньшинств. То обстоятельство, что в высшем политическом руководстве абсолютное большинство населения было практически не представлено, тогда как представители одного региона и нескольких этнических групп были чрезмерно сконцентрированы во власти, опровергает официальную идеологию о том, что «национальность вообще не имеет значения». Обычным гражданам не позволялось говорить о национальном происхождении, но когда речь шла о том, кого выдвинуть на должность, а кого заподозрить в нелояльности, сами руководители очень тщательно учитывали этот фактор. Иными словами, Цэдэнбал не уничтожил значение национального происхождения. Он лишь оставил за партийным руководством исключительное право называть его и использовать в политических целях. Таким образом, дискриминация по национальному признаку не исчезла — изменились лишь формулировки. Вместо того чтобы прямо сказать: «Он враг, потому что бурят», говорили: «потомок остатков белых», «нармай-монголец», «буржуазный националист». На первый взгляд это звучало языком классовой борьбы, но поскольку при этом изучали его родословную и обвиняли его через родителей и предков, по своей сути это всё равно оставалось этническим обвинением. При официальном господстве пролетарского интернационализма национальное происхождение формально не имело значения, но в момент определения политического врага оно превращалось в одно из важнейших доказательств против него. Даже после смерти Ринчина попытки его «преследовать» продолжались. 20 августа 1984 года, в тот самый момент, когда Цэдэнбала в Улан-Баторе освобождали от всех занимаемых им должностей, он написал письмо руководителю КГБ В. М. Чебрикову*. В письме, среди прочего защищая свою русскую жену, он писал: «…Есть жёны, которые открыто придерживаются антисоветских взглядов. Например, жена заместителя председателя Президиума Великого народного хурала Жагварала. Она является дочерью профессора Бямбаева Ринчина, бурятского эмигранта и антисоветчика. Есть сведения, что Жагварал пытался получить у бывшего председателя Президиума Великого народного хурала МНР Самбуу письмо с требованием арестовать Ю. Цэдэнбала (кажется, оно находится у председателя парт