«Настоящие мужчины не жалуются» — почему ветераны молчат о том, что с ними происходит
«Настоящие мужчины не жалуются» — почему ветераны молчат о том, что с ними происходит Продолжаю разбирать исследование по интервью ветеранов СВО. Сегодня — тяжёлая тема: почему люди, которым явно нужна помощь, до последнего её избегают. В интервью то и дело всплывают нарушения сна, физическая боль, проблемы с памятью, алкоголь как способ заглушить состояние. Вот как один из ветеранов описывает свои ночи: «Не мог спать, пил, мне снились кошмары, что мне отрывают руки, ноги, что меня расстреливают, я кричал, мне было больно». Это не единичный случай — по словам замминистра обороны России Анны Цивилевой, ПТСР выявлено у 20% вернувшихся с СВО. При этом сами ветераны прекрасно осознают, что с ними что-то не так. Проблема не в непонимании — проблема в том, что обращение к врачу, особенно к психиатру или психологу, воспринимается как проявление слабости. Исследователи связывают это с тем, что маскулинность — это не врождённая черта, а то, что человек постоянно подтверждает своими поступками. Мужчина, который прошёл войну, отказывается от всего, что может выглядеть «немужественным» в его собственных глазах, — а обращение за психологической помощью в эту картину не вписывается. Отсюда и стратегия по умолчанию: надеяться на самоизлечение, терпеть, не жаловаться. Это же табу распространяется и на признание страха. На фронте страх был не позором, а сигналом, который держал в бдительности и помогал выжить: «Страх — это нормально, не боится только полный дурак», — говорит один из информантов. Но этот же принцип — не показывать слабость, не признавать боль — в мирной жизни превращается в барьер, который не даёт вовремя обратиться за помощью, пока состояние не станет по-настоящему тяжёлым. Есть и обратная сторона: как меняется отношение к насилию и чувству вины. Один из ветеранов формулирует это прямо: «У меня был комплекс вины, всё-таки я убивал, а как нет, если да. Я солдат, действовал по приказу». Это не патология — это нормальная моральная травма человека, который столкнулся с необходимостью жить дальше с тем, что он видел и делал. Но без возможности проговорить это с кем-то, кто не осудит и не начнёт жалеть, груз остаётся при человеке годами. Что с этим можно сделать на практике, если рядом с вами такой человек: не давить напрямую и не настаивать на терапии как единственном варианте — это только усилит сопротивление. Работает мягкое, ненавязчивое присутствие рядом, разговор не о диагнозах, а о конкретных, бытовых трудностях — сне, памяти, раздражительности, — и постепенное, а не разовое предложение обратиться за помощью, желательно через того, кому человек уже доверяет, будь то сослуживец или человек с похожим опытом. В последнем посте серии — почему ветераны СВО так остро реагируют на сравнение с забытыми ветеранами Афганистана, и что государство делает, чтобы эта история не повторилась. TG | ВК