— Кроме этой кухни ты нигде не пригодишься, — внушал мне муж, но я заставила его пожале...
— Кроме этой кухни ты нигде не пригодишься, — внушал мне муж, но я заставила его пожалеть о своих словах Тарелка выскользнула у Галины из рук и разбилась о кафель. Осколки долетели до порога, но ни она, ни Гена даже не опустили глаз. Он стоял у окна, сжав челюсти, и говорил громче, чем требовалось, словно хотел, чтобы услышал весь подъезд. — Я сказал то, что думаю. Кроме этой кухни ты нигде не пригодишься. Слышишь? Нигде! Тебя взяли из жалости, потому что Марина попросила. Внутри у Галины что-то оборвалось. Тихо, как рвётся нитка на старой кофте, когда за неё слишком долго тянут. Она вытерла руки полотенцем, аккуратно повесила его на крючок и с удивлением услышала собственный голос, ровный и спокойный. — Повтори. Про жалость. Глядя мне в глаза. Гена открыл рот, но слова застряли. Он отвернулся к окну, и по этому движению Галина всё поняла. Ей стало почти легко, как бывает, когда долгожданная гроза наконец разражается и небо перестаёт давить на плечи. Она достала с антресолей чемодан. С ним она столько раз собиралась в отпуск и каждый раз разбирала обратно, потому что у Гены находились дела, тревоги и вечное «давай в другой раз». Всё началось гораздо раньше этого вечера, так давно, что Галина не смогла бы назвать день, когда её жизнь начала сужаться до размеров кухни. Когда они поженились, Галина работала технологом в ресторане при старой гостинице. Там пахло грибным бульоном, тёплым хлебом и чуть подгоревшим маслом, и она любила этот запах, как некоторые любят море. Она знала, почему тесто для кулебяки заводят на холоде, а уху варят на живом огне. Шефы советовались с ней, прежде чем менять меню. Гена тогда только строил карьеру, приходил усталый и поздний. — Галь, зачем тебе эта беготня? Смены до ночи, проверки. Я зарабатываю достаточно. Побудь дома, займись нашим гнездом. Она согласилась. Тогда это казалось заботой, и, возможно, так и было. Просто забота с годами вытеснила всё остальное. Прошло много лет…