Степан Ильич шёл по парку медленно. Не торопясь. Зачем торопиться, когда тебе шестой де...
Степан Ильич шёл по парку медленно. Не торопясь. Зачем торопиться, когда тебе шестой десяток, а дома — пустота? Рада семенила рядом, периодически останавливаясь, чтобы обнюхать очередной куст. Овчарка уже не та, что прежде. Седая морда, неторопливая походка. Два одиноких старика — он и она. — Ну что, девочка? — Степан потрепал собаку за ухом. — Домой пора? Но Рада вдруг насторожилась. Уши встали торчком, нос задёргался. — Ты чего? Собака рванула вперёд так резко, что поводок обжёг ладонь. Степан едва удержался на ногах. — Рада! Стоять! Не слушает. Тащит в заросли акации, будто жизнь от этого зависит. Лает. Скулит. Упирается всем телом. - Да что там у тебя?! — Степан попытался её одёрнуть, но силы уже не те. И тут он увидел - в кустах, свернувшись калачиком, лежал парень. Молодой. Лет двадцать пять, не больше. Лицо в крови, рубашка разорвана. — Господи. Степан упал на колени рядом. Руки затряслись. — Сынок? Ты живой? Парень застонал. Приоткрыл один глаз — второй заплыл. — Скорую, — прохрипел он. — Сейчас, сейчас! — Степан полез в карман за телефоном. Пальцы не слушались. Как назло. Набрал 103. — Алло! Тут человек избитый в парке, да, на Комсомольской, быстрее! Положил трубку. Снял куртку, укрыл парня. — Потерпи, помощь едет. — Кот, — выдохнул тот. — Дома... один. — Что? Какой кот? — Ключ у соседки есть. Квартира сорок три, пусть покормит кота. — Адрес какой? — Садовая, дом двенадцать. Сердце ёкнуло. Садовая, двенадцать? Нет. Не может быть. — Соседка в сорок пятой квартире,— парень снова закрыл глаза. Сорок пятая. Степан застыл. Сорок пятая — это квартира, где осталась жить его жена, уже давно бывшая. Господи, какая же злая ирония судьбы! Сирена скорой приближалась. Рада жалобно скулила, уткнувшись мордой Степану в колено. А он стоял и понимал: сейчас придётся идти туда. К ней. Впервые за пять лет. Степан стоял у подъезда на Садовой и не мог заставить себя войти. Пять лет он не переступал этот порог. — Идиот, — пробормотал он себе под нос. — Мог бы и отказаться. Сказать, что не смогу. Но не сказал. Потому что парень смотрел на него так, будто Степан — последняя надежда. И этот чёртов кот, который сидит голодный. Рада подтолкнула его носом в ногу. — Ладно, ладно. Пошли. Лифт не работал. Как и пять лет назад. Некоторые вещи не меняются. Степан поднимался по ступенькам медленно, считая их про себя. Дышал тяжело. Сердце колотилось — то ли от подъёма, то ли от того, что сейчас увидит её. Четвёртый этаж. Степан замер перед сорок пятой. Поднял руку. Опустил. Снова поднял. — Ты чего, как дурак? — прошептал он. — Постучи уже! Постучал. Тихо. Потом громче. Дверь распахнулась. И они замерли. Вера. Его Вера. Те же серые глаза. Те же русые волосы, только теперь с проседью. Морщинки у губ. Но всё такая же красивая. — Степан? — голос дрогнул. Он молчал. Смотрел. Не мог оторваться. — Ты... зачем? Степан сглотнул. — Тут парня избили. В парке. Он просил, чтобы кота покормили. Квартира сорок три. Сказал, что соседка, то есть ты... - Женя? — она побледнела. — С ним что?! — Скорую вызвал. Увезли. Сказал, серьёзно, но жить будет. Вера прижала руку к груди. — Господи, он же сегодня утром ушёл весёлый на работу. Как же так? — Попросил кота покормить, — повторил Степан. — Беспокоится. — Мурзик у него, — кивнула Вера. — Да, конечно. Сейчас схожу. Она шагнула к двери напротив, но вдруг обернулась: — Степан, спасибо. Что помог. Он кивнул. А она открывала дверь сорок третьей квартиры, входила внутрь. — Мурзик! Иди сюда, котик! Степан стоял в коридоре. Рада села рядом, положила морду на его ботинок. Вера вышла с рыжим котом на руках. — Бедняжка, небось голодный, — она прижала кота к себе. — Пойдём ко мне, накормлю тебя. И вдруг: — Степан, ты хочешь чаю? Он вздрогнул. - Что? — Ну, чаю. Или кофе. У меня есть. Свежий. Отказаться. Надо отказаться. Развернуться и уйти. Сейчас же. — Давай, — услышал он свой голос.