— Дачу мы перепишем на мою сестру, ей нужнее, а ты собирай вещи, — сказал муж, не ожида...
— Дачу мы перепишем на мою сестру, ей нужнее, а ты собирай вещи, — сказал муж, не ожидая, что я достану из нижнего ящика комода тонкую синюю папку. Он даже не сразу понял, что я держу в руках. Стоял посреди нашей спальни, в тапках на босу ногу, с телефоном в руке и выражением человека, который только что вынес окончательный приговор и теперь ждёт, когда осуждённая молча опустит голову. Я не опустила. — Что это? — спросил Игорь, нахмурившись. — Документы, — сказала я спокойно. — Те самые, которые ты никогда не читал. Он усмехнулся. — Опять начнёшь? Лена, не устраивай сцен. Всё уже решено. Вот это «всё уже решено» ударило сильнее, чем сама дача. Дача была всего лишь кирпичами, крышей, яблонями и старой верандой, где по вечерам пахло мятой и влажной землёй. А вот это «решено» означало, что двадцать два года нашей жизни он записал в черновик и вычеркнул одним движением. Я открыла папку. — Дача оформлена на меня, Игорь. Он моргнул. — В смысле? — В прямом. Когда умерла тётя Валя, она оставила её мне. Не нам. Мне. Ты тогда сказал: «Оформляй сама, мне некогда по нотариусам мотаться». Помнишь? Он помнил. Я увидела это по тому, как у него дёрнулась скула. — Ну и что? — сказал он уже тише. — Мы же семья были. Всё общее. — Были, — повторила я. — Хорошее слово. Игорь отложил телефон на край кровати. Голос у него стал мягче, почти ласковым. Я знала этот голос. Им он пользовался, когда хотел, чтобы я перестала задавать неудобные вопросы. — Лена, давай без глупостей. Светке правда тяжело. У неё двое детей, ипотека, муж никакой. Ты же одна останешься. Тебе эта дача зачем? Я посмотрела на него и вдруг ясно увидела не мужчину, с которым когда-то бежала под дождём к ЗАГСу, не отца моего сына, не человека, который умел смешно щуриться от солнца. Передо мной стоял посторонний, уверенный, что мою жизнь можно разобрать по частям и раздать тем, кому, по его мнению, нужнее. — Мне? — переспросила я. — А где я буду летом с Ваней встречаться, когда он из Питера приезжает? Где я буду выращивать свои помидоры, над которыми ты смеялся? Где буду сидеть на крыльце, когда не смогу уснуть? Или это не считается? — Не драматизируй. — Я двадцать два года не драматизировала, Игорь. Когда ты полгода не работал — не драматизировала. Когда твоя мама жила у нас после операции, а я мыла, кормила, перевязывала — не драматизировала. Когда твоя сестра брала у нас деньги «до пятницы» и не возвращала — тоже. Я молчала. Потому что семья. Он отвёл глаза. — Ты сейчас всё переворачиваешь. — Нет. Я впервые ставлю на место. В комнате стало тихо. За стеной тикали часы, на кухне гудел старый холодильник. Всё вокруг было до боли знакомым: шкаф, который мы покупали в рассрочку, фотографии в рамке, занавески, выбранные мной на распродаже. И вдруг я поняла, что не боюсь. Совсем. Наверное, страх выдыхается, если его слишком долго носить внутри. — Значит, ты не отдашь? — спросил он. — Нет. — И квартиру делить будем? — Будем по закону. Он коротко рассмеялся. — Ты серьёзно думаешь, что справишься одна? Я закрыла папку. — А разве я не одна справлялась всё это время? Игорь хотел ответить, но не нашёл слов. Взял телефон, вышел из спальни и хлопнул дверью ванной так, что на трюмо задрожали флаконы духов. В ту ночь он ушёл спать в зал. А я впервые за много месяцев уснула крепко, без привычного комка в груди. Утром началось то, что обычно называют «семейным советом», хотя семьи в этом совете было мало. Позвонила свекровь. Потом Света. Потом снова свекровь, уже со словами «ты же умная женщина, не позорься». Я слушала их голоса и удивлялась: как много людей считали мою собственность общей, пока речь шла о том, чтобы забрать её у меня. — Лена, ну войди в положение, — плакала Света в трубку. — Мне реально некуда детей летом вывозить. У тебя же сын взрослый. — Света, — сказала я, — когда Ваня был маленький и болел бронхитом, ты ни разу не предложила посидеть с ним, чтобы я поспала. Когда мы с Игорем занимали тебе на первый взнос, ты обещала вернуть за год. Прошло семь лет.