Нога была раздроблена. Андрюха был без сознания, но дышал. Мы взвалили его на плащ-пала...
Нога была раздроблена. Андрюха был без сознания, но дышал. Мы взвалили его на плащ-палатку. Обратный путь показался вечностью. Каждый метр давался с боем. Где-то впереди щёлкнул выстрел, и пуля вонзилась в землю в паре сантиметров от головы «Скрипача». Мы залегли. Наши бойцы у фермы ответили плотным огнём, заставляя снайпера замолчать. Мы тащили его, проваливаясь в грязь, задыхаясь, но не отпуская. В этот момент не было ни страха, ни усталости. Была только одна мысль, одна общая воля — дотащить. Когда мы ввалили Андрюху в кузов «Урала», дядя Паша уже ревел мотором. «Док» тут же вколол ему обезболивающее. «Седой», обессиленный, просто сел на землю рядом с машиной. «Гранит» подошёл к нему, положил руку на плечо. — Ты был прав, командир. «Седой» поднял на него усталые глаза. — Русские своих не бросают, — сказал он тихо, но так, что услышали все. Это не было пафосной фразой из фильма. Это была простая, выстраданная истина, оплаченная кровью и потом на этой вот донбасской земле. «Урал» тронулся. В кузове, рядом с тяжело дышащими ранеными, сидел «Скрипач» и, вытирая с лица грязь, смотрел на свои руки. Руки, которые должны были порхать с смычком над скрипкой, только что вынесли человека с того света. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не страх, а что-то новое, твёрдое. Понимание того, что есть вещи поважнее музыки и искусства. Есть свои. А своих не бросают. Никогда.