В то лето мне было девять, а ей — тоже девять, или, может, чуть меньше. Мы жили у бабуш...
В то лето мне было девять, а ей — тоже девять, или, может, чуть меньше. Мы жили у бабушки в деревне, за покосившимся забором, где пахло нагретой смородиной и сырой землёй после короткого дождя. Я был городским мальчишкой, стеснительным и неуклюжим, с вечно разбитыми коленками и полным карманом зелёных яблок, которые рвал без спроса. Она появилась внезапно, как появляются только детские чудеса: просто вышла из-за угла соседского дома, держа в руках банку с червяками, и посмотрела на меня так, будто знала всю мою жизнь наперёд. Её звали Ленка. Смешная, конопатая, с двумя тощими косичками и вечно сбитыми сандалиями. Она не была красавицей в привычном смысле, но для меня стала центром вселенной. Я помню, как впервые услышал её смех — он был похож на треск кузнечика, звонкий и бесшабашный. Мы рыбачили на старой плотине, и она засмеялась, когда я запутался в собственной леске, а потом молча подошла, взяла удочку из моих рук и распутала всё за минуту. От неё пахло речной водой, солнцем и дешёвой карамелью. Я тогда не понимал, что со мной происходит. Просто вдруг перестал хотеть уезжать домой, к родителям, к компьютеру и бесконечным мультикам. Я хотел сидеть на этой плотине рядом с ней, слушать, как она командует, и делать вид, что сержусь, когда она дразнит меня «маменькиным сынком». Мы проводили вместе целые дни. Показывали друг другу секреты: она — где живёт огромный сом, я — тайник под крыльцом с фантиками от жвачки. Гоняли на велосипедах до самого леса, и я специально притормаживал, чтобы ехать рядом с ней. Я ловил себя на том, что ищу её глазами с самого утра, ещё из окна, когда она выходила во двор с кружкой молока. И если её не было видно, весь день казался серым, даже если солнце слепило так, что хотелось жмуриться. Один случай я помню до сих пор. Мы полезли на старую иву, что росла у пруда. Я был выше и помогал ей забраться, подставляя плечо, а она вдруг поскользнулась и упала прямо на меня. Мы покатились кубарем в траву, и на секунду её лицо оказалось совсем близко. Я увидел, как блестят её глаза, как дрожит смешинка на губах, и почувствовал, как моё сердце куда-то проваливается. Она быстро вскочила, отряхнулась и убежала, бросив через плечо: «Ну ты и неуклюжий!» А я остался лежать, глядя в небо, и впервые в жизни понял, что такое счастье — оно было тёплым, пахло клевером и происходило прямо здесь, в этой траве. К концу августа я уже почти решил, что никогда не женюсь ни на ком, кроме Ленки. Даже выбрал, куда мы поедем жить: в дом у реки, где будем ловить рыбу и запускать бумажные кораблики. Я относился этому с полной серьёзностью, как к самому важному договору в своей жизни. Но у детства есть жестокое свойство — оно не спрашивает разрешения, когда заканчивается. Родители приехали в воскресенье, собрали мои вещи, и я стоял у калитки с маленьким рюкзаком, не в силах поверить, что всё это кончается. Ленка вышла на крыльцо. Она не плакала, просто смотрела на меня своими светлыми глазами, потом махнула рукой и крикнула: «Приезжай зимой! Здесь снег по колено!» Я кивнул, стараясь не показывать, что у меня ком в горле. Больше мы не виделись. Зимой бабушка сказала, что Ленкины родители переехали в город, далеко, и никто даже не узнал куда. Прошло много лет. Я вырос, полюбил других женщин, женился, развелся, снова полюбил. Но иногда, когда летом пахнет скошенной травой или я вижу девчонку с банкой червяков на берегу, у меня внутри что-то щемит. Это не грусть о несбывшемся. Это благодарность за то, что в моей жизни было такое чистое и беззаветное чувство, когда ещё не умеешь разделять любовь на возможную и невозможную. Первая детская любовь не умирает — она остаётся где-то под рёбрами, как маленький фонарик. И в самые тёмные вечера он тихо светит, напоминая: ты тогда был счастлив. По-настоящему счастлив. И это никуда не делось.