Она влетела в прихожую, сбив вешалку. Из распахнутого рюкзака отчаянно пищало.
Она влетела в прихожую, сбив вешалку. Из распахнутого рюкзака отчаянно пищало. — Папа, смотри! — дочь вытащила мокрый дрожащий комок. Щенок с бусинками-глазами доверчиво ткнулся в мою ладонь. — Он за мной от самой школы бежал... Это был четвёртый «подкидыш» за год. Первым — котёнок, принесённый в шапке. Мы назвали его Бубликом. Он вырос в наглого кота, спящего на моей клавиатуре. Второй — ворона Клавдия с перебитым крылом, жившая на балконе и требовавшая куриных сердечек. Когда она улетела, то ещё месяц стучала клювом в окно. Третьим — ёж, перемазанный карамелью из рюкзака. Пережив ночной топот «маленького танка», мы выпустили его в лесопарке. — Маш, ну сколько можно? — начал я привычную мантру. Но дочь, укутав щенка в полотенце, посмотрела на меня с серьёзностью, недетской: — Это не игрушка. Это моя ответственность. Я его нашла — я и пристрою. И она пристроила. Через два дня щенка забрала бабушка Нина с первого этажа. Но главное случилось после. Маша принесла мне блокнот с рисунками. Под каждым животным — подпись: «Найдена», «Спасён», «Вылечен». А внизу коряво: «Мы в атвете за тех, каго приручили». Мне стало стыдно. Я ворчал, злился на испорченную мебель, а моя семилетняя дочь просто не давала миру превратиться в камень. Сейчас ей шестнадцать. Она всё так же таскает домой всех, кому нужна помощь, и мечтает стать ветеринаром. Я смотрю на её сосредоточенное лицо над очередным дрожащим существом и понимаю: лучшие воспоминания её детства — те самые, с мокрыми щенками и колючими ежами. Они показали мне, каким человеком она выросла. Добрым. Настоящим.