Алина вешала шторы на третий день после ухода Олега. Помогала Нина — подруга с дрелью и...
Алина вешала шторы на третий день после ухода Олега. Помогала Нина — подруга с дрелью и язвительным чувством юмора. Карниз был старый, дрель чихала, но тюль цвета слоновой кости наконец лёг волнами. Алина отступила на шаг и вдруг почувствовала: воздух в комнате стал шире. Будто двенадцать лет он был спёртым — потому что рядом всегда сидел человек, который называл её «транжирой». Олег критиковал всё: кремы — «химия», сапоги — «на один сезон», блендер — «баловство». Но шторы за 4800, на которые она копила три месяца, стали последней каплей. Он бросил: «Тряпки на окно, а мои деньги — моё дело». Алина, обычно молчавшая, вдруг услышала свой голос со стороны — резкий, твёрдый: «Раз тебе так плохо — дверь ты знаешь где». Он не поверил. Собрал спортивную сумку, легко улыбнулся и ушёл. Дверь щёлкнула мягко, по-кошачьи. Первые два дня Алина плакала в подушку. Но на третий пришла Нина, и они вместе вкрутили крючки. И когда шторы повисли, что-то в Алине разжалось. Свекровь Клавдия Ивановна звонила каждый вечер: «По-женски потерпи, мужики — что дети». Алина вежливо слушала, а потом перестала брать трубку. Олег появился через неделю — как ни в чём не бывало, с чемоданом. Он стоял на площадке и смотрел преданно, как кот, которого не кормили. «Я был неправ, — бубнил он, глядя в сторону, ровно на сантиметр левее её лица. — Ты мне очень дорога. Мы же семья». Слова звучали заученно, чужими губами. Алина знала его двадцать лет, но этого человека не видела никогда. Он говорил, а она смотрела не на него, а на его чемодан — новенький, с яркой биркой авиакомпании. Олег ловил её взгляд и нервно улыбался. Тут из-за двери нижнего этажа донеслось: «Олег! Стоять!» — и на лестницу поднялась Инна. Короткая стрижка, спортивная сумка через плечо. Алина видела её впервые. Олег растерянно попятился. Инна посмотрела на Алину и сказала без предисловий: — Вы его жена? Ну, рассказывайте, как он у вас убегал. У нас он прожил три дня, врал, что его никто не ценит. Потом я застала его за тем, что он доедал мои пельмени и говорил по телефону вашей маме, что я его «приютила». Так что вот он, ваш клад. Заберите обратно. — Квартира моя, — ответила Алина. — И обратно ему не надо. Инна усмехнулась и ушла. Олег шумно выдохнул, подхватил чемодан и шагнул к двери: — Дорогая, ну что ты в самом деле, я же люблю тебя. И шторы у тебя красивые. — Он кивнул в сторону окна, где бледный тюль колыхнулся от сквозняка. Алина смотрела на него и вдруг вспомнила все его слова: крем — «на штукатурку», сапоги — «мог бы лошадь купить на эти деньги», блендер — «агрегат для комплексов». И шторы — «тряпки на окно». Она улыбнулась и сказала радостно: — Четыре тысячи восемьсот — за тряпки на окно, дорогой. И закрыла дверь. Из-за двери донеслось сначала бормотание, потом удаляющиеся шаги. Через час телефон завибрировал в третий раз. Номер был незнакомый. Алина хотела сбросить, но что-то её остановило. На том конце оказалась Инна. — Вы простите, что беспокою. Я вот что поняла: он нам обеим рассказывал одну и ту же историю. Что его не ценят, не уважают, что он лучше, чем о нём думают. Только вы ему верили двенадцать лет, а я — три дня. Так что я вам не конкурентка, я ваш новый союзник. Если этот балбес появится — скажите, я тоже знаю его выходки. Алина слушала и молчала. Голос Инны был тёплый. Впервые за долгое время она говорила с женщиной, которая понимала её без слов. — Знаете, — сказала Алина. — Он сказал, что мои шторы — тряпки. А я на них смотрела весь вечер. Они для меня — как флаг. Я их вешала с подругой. И они красивые. Наверное, он просто никогда не смотрел на мир из моего окна. Они договорились созвониться завтра. Алина положила трубку и легла. И впервые за много лет ей не пришлось жаться к краю кровати, освобождая место для человека, который во сне отбирал одеяло, а наяву — право жить красиво.