— Мам, не кипятись, тебе нельзя, — глухо выдавил Олег, глядя в пол. — Нет там ничего. П...
— Мам, не кипятись, тебе нельзя, — глухо выдавил Олег, глядя в пол. — Нет там ничего. Показалось тебе. Обычный танец. — Не показалось… — Анна Фёдоровна откинулась на спинку дивана, коснувшись плечом шершавого ворса ковра, и закрыла глаза. Из-под её редких ресниц покатилась тонкая слеза, затерявшись в морщинах. — Ты отца своего пожалей… Анатолия Степановича. Он Виталию Николаевичу обещал… что мы опорой их семье будем. Димка тебя на работу взял… деньги платит… из нищеты вытащил. А ты ему в спину нож точишь? Юлька — баба холеная… ей поиграть захотелось, вишь, ты… А Верочку твою, кто защитит… если ты её жизнь растопчешь? Она ведь ребенка твоего носит… Олег. Он рывком поднял голову. Эти слова ударили его под дых сильнее любого десантника на армейском ринге. Контур комнаты на секунду поплыл перед глазами. Его огромные ладони судорожно впились в ткань собственных джинсов. — Что? — переспросил он, подавшись вперед. — Какого ребенка? — Обыкновенного… — мать открыла глаза, и в её взгляде появилась горькая, усталая жалость. Она снова прервалась на долгий, сухой кашель, прижимая платок к губам. — Она вчера мне… на кухне призналась… покуда вы там водку глушили. Две недели как задержка у неё… плакала от радости, дуреха. Просила тебе пока не говорить… сюрприз хотела сделать. Сына тебе рОдит… Олежка. Наследника твоего… о каком ты всё твердил. А ты в это время… чужую жену к себе прижимал, только съесть осталось. Ты думаешь это только я заметила? Бесстыжий! Олег замолчал. В ушах у него зазвенело от этой новости. Всё его хладнокровие, весь его трезвый расчет, который он так долго выстраивал , подбираясь к жене шефа, моментально разлетелся в пыль. Вера беременна. Значит, его сын действительно родится первым, как он и планировал, временная шкала сработала безупречно. Но эта новость вместо радости, сейчас придавила его к стулу неподъемным, позорным грузом. Он вспомнил Юлину бледность в темной зале, вспомнил её губы во время танца, и внутри него завязался такой узел, который нельзя было распустить мирно. Ему, такому сильному, вдруг стало невыносимо тесно в этих четырех стенах. Упоминание Юли теперь не вызывало у него прежней сытой ухмылки — оно резало по живому, заставляя метаться между охотничьим азартом и глухой, тяжелой виной перед собственной семьей. — Послушай меня, сын… — Анна Фёдоровна снова потянулась к его руке, и её пальцы казались холодными как лед. — Если ты хоть раз… хоть взглядом Веру обидишь, если из-за твоей этой директорши у неё слезы начнутся… прокляну. На порог дома этого больше не ступишь. И отца у тебя не будет. Остепенись, Олег. Выкинь эту дурь из башки. У тебя семья теперь, ребенок скоро будет. Будь мужиком, не срами мать на старости лет. Олег медленно поднялся со стула. Голова у него гудела. Он посмотрел на маленькую, хрупкую мать, которая только что вынесла ему самый страшный, бескомпромиссный приговор в его жизни, и коротко кивнул. — Я понял тебя, мам. Всё нормально будет. Не переживай за Веру. Он повернулся и вышел в прихожую. Анатолий Степанович так и не показался из кухни, только глухо кашлянул за дверью, давая понять, что разговор окончен. Олег натянул куртку, вышел на лестничную площадку и стал спускаться по бетонным ступенькам, тяжело вбивая каблуки в цемент. На улице сырой мартовский ветер сразу швырнул ему в лицо пригоршню мокрого снега. Олег остановился у подъезда, закурил, пряча огонек сигареты в кулак, и уставился на серую пятиэтажку напротив. Вся его жизнь, казавшаяся такой понятной еще вчера, сегодня завязалась в глухой мертвый узел. Вера ждала ребенка, мать поставила жесткое условие, а в голове у него всё равно, наперекор всему миру горели испуганные, покорные глаза Юли на танцполе. Он выиграл тот раунд, но цена этой победы оказалась слишком высокой, и Олег понимал, что теперь ему придется играть по самым жестоким правилам, где на кону стояли жизни его собственного нерожденного сына и семьи его лучшего друга. Отрезав мать от этой тайны, он сделал свой окончательный выбор. Продолжение