Глава 18.
Глава 18. В воскресенье ровно в двенадцать дня Олег стоял на пороге родительской квартиры. Он нарочно оставил Веру дома под предлогом того, что отцу нужно помочь перебрать старые запчасти в гараже. Вера, ничего не подозревая, только улыбнулась и поцеловала его в щеку, наказав передать маме привет. Олег зашел в прихожую, снял куртку и сразу почувствовал, как в квартире повисла тяжелая, душная тишина. Отец, Анатолий Степанович, даже не вышел встречать сына — он сидел на кухне, тихонько звеня чашкой. По его напускному молчанию Олег сразу понял: отец в курсе, но умывает руки, не желая попадать под горячую руку матери. Анна Фёдоровна ждала сына в зале. Она сидела на диване, маленькая, худенькая после больницы, завернутая в свой неизменный серый платок. От её прежнего веса мало что осталось, но стоило Олегу переступить порог комнаты, как он кожей почувствовал ту самую стальную силу, которой эта женщина тридцать лет держала в узде двух огромных, упрямых мужиков. За спиной матери на стене висел старый советский ковер с выцветшим узором, а из кухни сквозь тонкую перегородку доносилось закипание пузатого чайника со свистком. — Пришел? Садись, — глухо, чуть с хрипотцой, выдохнула мать, указав сухим пальцем на жесткий стул напротив. Олег молча сел. Руки его — крупные, с тяжелой костью и огрубевшими от вечных тренировок пальцами — сейчас казались ему лишними. Он положил их на колени и замер. Вся его сила, которой он так гордился, здесь, в этой небольшой комнате с запахом лекарств, была абсолютно бесполезна. Он не мог ни прикрикнуть на мать, ни хлопнуть дверью. Одно неловкое слово, один скандал — и её ослабленное после больницы сердце могло просто встать. Эта беспомощность перед маленькой матерью злила его сильнее всего. Приходилось сидеть смирно, до боли вдавливая пальцы со сбитыми костяшками в плотную джинсовую ткань на коленях. — Смотрела я на тебя вчера, сын — мать заговорила тихо, медленно. Слова её падали в тишине комнаты редким, сухим стуком, точь-в-точь как тиканье настенных ходиков над комодом. Неотвратимо и монотонно. — Смотрела… и жить мне расхотелось. Сколько я за тебя… в церкви выстояла… покуда ты служил. А ты? Какое бесстыдство… Ты чего удумал, парень? Ты перед богом… только Верочке в верности клялся. Женщина из кожи вон лезет, чтоб тебе угодить. А ты? — Мам, ты о чём вообще? — Олег попытался сдать назад, включить дурака, но голос предательски дрогнул. — Ну потанцевали… супруга шефа всё-таки, неудобно было отказать… — Не ври! — Анна Фёдоровна вдруг подалась вперед, и её бледные щеки покрылись пятнами. Голос сорвался на хрип, она судорожно прижала ладонь к груди, хватая ртом воздух. — Не ври матери. На кого ты лапу свою… загребущую поднял? На Димкину жену? На Юльку? Олег резко дернулся, плечи его инстинктивно напряглись, а взгляд на секунду метнулся к окну, выдавая внутреннее замешательство. Это имя, произнесенное матерью вслух посреди этой старой хрущевской комнаты, хлестнуло его по самолюбию сильнее любого удара. — Я твой взгляд… волчий, этот твой прищур… с пеленок знаю, — продолжала мать, ловя каждое его движение и прерывисто дыша. — Ты на неё вчера смотрел… как пес голодный. Обжал её,, танцуя… дышал в шею… Думаешь, люди слепые вокруг? Думаешь, Верочка твоя - дура? Она чистая… она не видит грязи этой, а я — вижу. Мать замолчала, тяжело, со свистом переводя дух. Лицо её стало серым, губы посинели. Олег сжал зубы так, что скулы свело, а суставы на кулаках побелели. Внутри него закипала та самая свинцовая, глухая ярость, которую он давил в себе весь этот месяц. Ему хотелось вскочить, заорать, доказать, что Димка получил всё незаслуженно, что Юля сама шла к нему в руки уже давно. Но он сидел неподвижно, боясь даже шевельнуться, чтобы не спровоцировать новый приступ у матери. Его кулаки сейчас просто лежали на коленях, беспомощные и жалкие.