Глава 26.
Глава 26. Субботнее утро началось для Олега со звонка отца. Анатолий Степанович говорил коротко, попросив сына немедленно приехать. Голос отца дрожал, и Олег сразу понял: они что-то знают. Дома в небольшой квартире, его ждал тяжелый, изнурительный разговор. Едва переступив порог, его в прихожей встретил отец — бледный, с осунувшимся лицом. Анатолий Степанович не стал протягивать руки для приветствия, только мотнул головой в сторону зала и ушел на кухню, плотно прикрыв за собой дверь. Олег прошел в комнату. Анна Фёдоровна сидела на диване, судорожно прижимая к груди серую шаль. Лицо её было бледным, дыхание со свистом вырывалось из груди, а на столе стоял недопитый стакан с сердечными каплями каплями . Старый ковер на стене казался тусклым в полумраке зашторенной комнаты, из кухни доносились звуки льющейся воды. Разговор начался мгновенно, без долгих вступлений. Анна Фёдоровна не стала плакать — её стальной характер, державший семью в уважении и строгости тридцать лет, сейчас выдал последнюю, отчаянную вспышку праведного материнского гнева. — Где совесть потерял? Как же тебе не стыдно, Олег? — тихо, с трудом сдерживая одышку, заговорила она, поднимаясь навстречу сыну. — Вера вчера весь вечер проплакала здесь, на этом самом диване. - Значит все таки Вера - подумал Олег. - Она носит твоего ребенка, она доверила тебе свою жизнь, а ты? Что за нечестивость, сын? От твоей куртки, от твоих волос за версту разит чужой женщиной. Ты принес в дом шлейф её дорогого парфюма. Думаешь, я не поняла, где ты провел эти три дня? — Мам, успокойся, тебе нельзя волноваться, — Олег стоял посреди комнаты, сжав зубы до хруста в челюстях. Его крупные руки тяжело висели вдоль туловища. — Вера сама себе всё придумала. Это её женские подозрения, не более. — Не смей лгать матери! — Анна Фёдоровна задохнулась, лицо её мгновенно пошло багровыми пятнами. Она сделала шаг вперед, глядя на него со страшной, сухой строгостью. — Я Дмитрию Витальевичу сама всё расскажу. Лично поеду к нему, всю правду выложу, чтобы он тебя с завода выставил в тот же день. На чужую жену позарился, Олег? Это ты так благодаришь друга за все хорошее? Не позволю я тебе чужую семью рушить и свою топтать, покуда я жива. Внутри Олега от этой угрозы рванула свинцовая, слепая злость. Мысль о том, что мать сейчас действительно поедет к шефу, разрушит его тайную игру, отнимет Юлю и вышвырнет его обратно на панельные окраины, лишила его остатков разума. На секунду он полностью забыл про её больное сердце. — Это не твоё дело! — рявкнул Олег, шаг за шагом наступая на хрупкую старуху. Голос его прозвучал дико, раскатисто в тесной комнате. — Слышишь, мам?! Не лезь в мою личную жизнь! Я сам разберусь, с кем мне быть и где находиться! Хватит меня контролировать! Анна Фёдоровна замерла на полуслове. Её глаза широко округлились, в них плеснул глубокий, смертный испуг. Она судорожно схватилась руками за горло, словно ей разом не хватило воздуха, лопнула какая-то невидимая нить, и старая женщина тяжело, боком рухнула обратно на диван, поджав ноги. Из её груди вырвался глухой, страшный хрип. Олег тут же пожалел о своих словах. Ярость слетела с него в ту же секунду, сменившись ледяным ужасом. — Мам… Мама, ты чего? — он бросился перед ней на колени, хватая её за холодные, безжизненные пальцы. — Отец! Скорую вызывай! Быстро! Дальше всё пошло как в дурном, рваном сне. На кухонную дверь рванулся Анатолий Степанович, загремел дисковый телефон, в прихожей топтались хмурые врачи в синих куртках. Олега выставили на лестничную площадку. Он стоял у облупившейся стены, судорожно куря одну сигарету за другой, ломая фильтры жесткими пальцами. Через полчаса Анну Фёдоровну вынесли на носилках — бледную, под кислородной маской, с закрытыми глазами. Скорая увезла её в реанимацию с тяжелейшим сердечным приступом. Отец поехал с ней, даже не взглянув на сына на прощание.