на ипотеку и такую няню.
на ипотеку и такую няню. А ведь оставался четвертый, самый непредсказуемый и огромный пункт — лечение. Савелий Петрович открыто сказал: врожденный порок сердца, три или четыре сложнейшие операции на открытых сосудах. Часть из них, возможно, удастся выбить по квотам, но Ольга не была наивной дурочкой и знала, как работает государственная машина. Квоты нужно ждать месяцами, а у Даши этого времени просто нет — счет идет на недели. Значит, придется платить. Немецкие или швейцарские клапаны, дорогостоящие импортные препараты для раскрытия легких, реабилитация, спецпитание... Деньги потребуются колоссальные. Огромные, неподъемные для одинокой двадцатишестилетней женщины. Ольга повернулась набок, подтянув колени к груди. В темноте палаты ей на миг показалось, что стены сжимаются, готовые раздавить её своей неподъемной финансовой тяжестью. Разум шептал: «Остановись. Ты берешь на себя обязательства, которые гарантированно загонят тебя в долговую яму. Ты разрушишь карьеру, здоровье, погрязнешь в кредитах». Но в этот момент сквозь шум крови в ушах Ольга словно снова услышала тот сиплый, кошачий писк с четвертого этажа. Перед глазами возникла крошечная синюшная ручка, которая беззащитно растопырила пальчики в пустоте кувеза. Ребенок, от которого отказалась четырнадцатилетняя мать. Ребенок, которого вся больница цинично списала в утиль под кодовым словом «неликвид». И Ольга вдруг отчетливо поняла одну простую, но важную вещь, которой её не учили на экономическом факультете. Да, принять эту девочку — это значит обречь себя на годы жесточайшего, изнурительного труда, финансового риска и полного отсутствия личной жизни. Будет адски сложно. Придется забыть про сон, про новую одежду, про отдых. Но оставить эту девочку здесь, повернуться к ней спиной и уехать в свою стерильную, тихую квартиру — это значит совершить такое предательство, после которого она, Ольга, просто не сможет смотреть на себя в зеркало. Оставить её умирать в этом пластиковом боксе было для Ольги в тысячу раз сложнее и страшнее, чем пройти через любой финансовый ад. Это была бы не жизнь, а медленное, трусливое умирание её собственной души. «Хорошо, — выдохнула Ольга в подушку, и на её губах появилась слабая, но упрямая улыбка. — Баланс сходится. Если не хватает активов, значит, нужно увеличивать производительность. Папа обещал помочь, его калымы в мастерской — это наш резервный фонд. Ипотеку попробую реструктуризировать или закрою досрочно часть за счет годовой премии. На няню заработаю. Буду спать по четыре часа в сутки, мне не привыкать. Прорвемся». Она перевернулась на спину и закрыла глаза. Удивительно, но как только сухие цифры расходов в её голове выстроились в четкий, пусть и экстремальный план действий, страх отступил. Сердце, которое еще вчера испуганно скакало и сбоило, теперь билось ровно, четко и спокойно, словно одобряя этот безумный бизнес-план. Утром Ольга проснулась раньше всех, под первыми бледными лучами ноябрьского солнца. Она чувствовала себя на удивление отдохнувшей, несмотря на почти бессонную ночь. В ней не осталось ни капли прежней растерянности. Когда в девять утра в палату вошла лечащий врач-кардиолог со своей неизменной папкой, она первым делом подошла к Ольге и приложила стетоскоп к её груди. Ольга замерла, мерно дыша. Врач долго слушала, смещая головку прибора то влево, то вправо, а потом удивленно приподняла брови и посмотрела на Ольгу поверх очков: