Отец послушно прошел в ванную. Ольга слышала, как он долго, тщательно, со скрипом трет ...
Отец послушно прошел в ванную. Ольга слышала, как он долго, тщательно, со скрипом трет свои огромные, мозолистые ладони с мылом, словно пытался смыть с них всё свое суровое прошлое ради этой встречи. Когда Пётр Николаевич на цыпочках, неловко и бережно ступая по паркету, вошел в светлую детскую комнату, Даша лежала в кроватке. Она держала в ручонках яркую погремушку и весело сучила ножками. Услышав шаги, девочка повернула голову, и её большие серые глаза уставились на незнакомого широкоплечего мужчину. Ольга осторожно взяла Дашу на руки и повернулась к отцу: — Пап... вот она. Наша Дашенька. Пётр Николаевич замер как вкопанный посреди комнаты. Его огромные, тяжелые руки, которые сорок лет перебирали железные моторы и гнули стальные лонжероны, сейчас мелко, испуганно задрожали. Он посмотрел на этого розовощекого, чистого и улыбающегося ангела , и на его лице отразилось такое колоссальное, трепетное потрясение, словно он прикоснулся к какому-то святому чуду. — Можно мне?... — хрипнул он, боясь сорваться на крик. — Конечно, пап. Возьми её, — Ольга бережно переложила Дашу на его огромные ладони. Суровый автомеханик взял внучку так бережно, словно держал хрустальную вазу редчайшей ценности. Даша на его руках казалась совсем крошечной, почти невесомой. Она ни капли не испугалась его сурового вида. Напротив, малышка внимательно посмотрела на его разлет бровей, забавный ус и вдруг, разомкнув пухлые губки, издала веселое, заливистое гуление. Она протянула свою маленькую, теплую ручку вперед, раскрыла пальчики и крепко, изо всех сил зажала его огромный, мозолистый указательный палец со следами въевшегося черного мазута под ногтями. Этот жест окончательно добил Петра Николаевича. Весь его жесткий мужской характер, вся его провинциальная суровость рассыпались в прах перед этой детской силой. Мужчина, который никогда в жизни не плакал, у которого на глазах переворачивались машины в боксах, сейчас стоял посреди квартиры дочери,, держа на руках пятимесячную девочку, и по его старым, обветренным щекам катились крупные, тяжелые слезы. Он прижал внучку к своей широкой груди, уткнулся лицом в её мягкую шапочку и тихо, сдерживая рыдания, зашептал: — Расти, маленькая... Расти, дочка. Дед с тобой. Прорвались мы, Оль... Прорвались. Ольга стояла рядом, обняв отца за плечи, чувствуя, как к горлу подступает ком. Но экономический склад ума и пережитый за эти месяцы ад быстро вернули её к реальности. Она понимала: эти слезы — лишь короткая передышка перед долгим, изнурительным путем.