Дмитрий Витальевич медленно поднялся со своего стула. За все двадцать семь лет их брака...
Дмитрий Витальевич медленно поднялся со своего стула. За все двадцать семь лет их брака Юля никогда не видела его таким. В его глазах не было ни ярости, ни крика, только глухая, леденящая пустота человека, у которого в одно мгновение отобрали всю его жизнь, все эти двадцать два года отцовского счастья, ради которых он дышал и работал. Каждое слово Юли про «жертву» и про то, что она оставила ребенка «ради него», теперь казалось ему изощренным, грязным издевательством. — Оставила ради меня… — тихо, почти шепотом повторил Дмитрий Витальевич, и от этого шепота у Юли подкосились ноги. — Двадцать семь лет вместе, Юля. Пять лет мы молили о ребенке, двадцать два года я растил и боготворил дочь. И все эти годы я содержал, кормил и считал другом человека, который предал меня в день, когда его собственная жена рожала сына. Какая же ты тварь, Юля. Он перешагнул через бланки генетических анализов, даже не взглянув на плачущую жену. Дмитрий Витальевич повернулся к Кириллу, и его взгляд стал ледяным, чужим: — А ты… уходи отсюда, Кирилл. Немедленно. Твоего отца я уволю завтра же как приеду на завод, а тебе в моем доме делать больше нечего. Уходи. Затем он медленно подошел к Соне, бережно дрожащей рукой коснулся её бледной, залитой слезами щеки и тихо, со звенящей отцовской нежностью произнес: — А ты останься, Сонечка. Слышишь? Останься. Это твой дом. Настоящий отец — не тот, кто родил, а тот, кто воспитал. Я тебя вырастила, ты моя дочь, и ничего для меня не изменилось. Оставайся. Заявление на развод с твоей матерью я подам завтра же, Юля, и чтобы к вечеру твоих вещей здесь не было. Убирайся вон. Разговор окончен. Дмитрий Витальевич развернулся и тяжелыми, шаркающими шагами вышел из столовой, на ходу доставая из кармана ключи от машины. Через минуту во дворе взревел мотор, и тяжелые ворота особняка закрылись. В столовой воцарилась звенящая, мертвая тишина. Кирилл, так и не взглянув на Соню — потому что смотреть друг другу в глаза после открывшейся правды им обоим было невыносимо, удушливо больно, — молча развернулся и быстрым, тяжелыми шагами пошел к выходу. Он уходил один, возвращаясь в маленькую квартиру деда, неся в груди пепел от их разрушенной, запретной любви. Между ними теперь навсегда стояла общая кровь Олега, которую невозможно было вытравить из вен.