— Боюсь ошибиться, Антонина Ивановна, — Ольга подняла на нее полные затаенной боли сини...
— Боюсь ошибиться, Антонина Ивановна, — Ольга подняла на нее полные затаенной боли синие глаза. — Ладно бы я одна была — погоревала бы и дальше пошла балансы сводить. Но у меня Даша. Ребенок со сложнейшим пороком сердца, мы за каждый её вздох бились. Вы ведь помните, как её Савелий Петрович из кувеза доставал, как папа по ночам в мастерской деньги зарабатывал ради немецких ампул, как я ночами над отчетами Аркадия Павловича глаза портила. В этого ребенка вложена вся наша жизнь, всё до копейки. Даша к Тимофею тянется, совершенно его не боится, доверяет ему. А если это просто курортная иллюзия? Если Москва со своей суетой всё это сожрет, и он уйдет так же легко, как когда-то Вадим? Даша ведь не перенесет этого предательства, её сердечко просто не выдержит такого удара. И я себе этого никогда не прощу. Антонина Ивановна слушала её очень внимательно, бережно поглаживая Ольгины пальцы. За тридцать лет в реанимации новорожденных она видела сотни человеческих трагедий, но эта девичья, выстраданная осторожность трогала её до глубины души. — Олюшка, дочка, послушай меня, старую, умудренным опытом женщину. Ты всё правильно рассуждаешь, как взрослая, битая жизнью мать. И осторожность твоя — это не трусость, это защита твоей дочки. Но ты на Тимофея-то посмотри без питерских очков. Вадим твой — эгоист был, лоском столичным прикрывался, только брать умел. А Тимофей — он ведь другой. Ты заметила, как он у такси сумки твои тяжелые молча забрал? Как Дашку сонную утреннюю к груди прижал, и она сразу затихла? Мужчина ведь не в словах красивых познается, а в таких вот мелочах: простых, тактильных делах. Он не пытается тебя завоевать или в постель затащить, он уважает твои границы. Сердце ребенка — оно ведь как лакмусовая бумажка, фальшь за версту чует. А Дашутка наша с ним расцветает. Няня сделала глоток чая и заглянула Ольге прямо в душу: — Господь ведь не просто так на южном побережье вас познакомил, а теперь и в Москве на Патриарших прудах свёл. Дай себе шанс, Оля. Хватит караулить прошлые обиды. Осенью у нас, конечно, плановое обследование в клинике, работы в офисе будет много, никто легкой жизни не обещает. Сказки про принцесс не случится, быт всё равно свое возьмет. Но идти по этому пути вдвоем, когда рядом есть надежное мужское плечо — это совсем другое дело. Ты имеешь право быть просто счастливой женщиной, Оленька. Разреши себе это. Ольга молча опустила голову, чувствуя, как слова Антонины Ивановны теплыми каплями ложатся на её израненное сердце. На кухне стоял ровный, домашний уют, пахло инжиром и пирогом. Страх никуда не ушел полностью — он остался сидеть внутри осторожным сторожем, но ледяной кокон окончательно растаял. Ольга понимала, что впереди её ждет сложная московская осень, но теперь, вспоминая тепло большой ладони Тимофея и его обещание позвонить во вторник, она впервые за три года смотрела в будущее без страха. Она была готова рискнуть. Ради Даши, ради себя и ради этого нового, ровного рассвета, который так несмело пробивался в её жизнь. ********* А в это же самое время на другом конце притихшей, залитой огнями Москвы Тимофей сидел в кресле у окна своей холостяцкой квартиры на Фрунзенской набережной. На его коленях лежал открытый ноутбук со свежими юридическими выписками по сложному арбитражному делу, но взгляд мужчины был устремлен в темноту за стеклом, где ветер лениво кружил золотые листья клёнов. Он ловил себя на мысли, что впервые за свою многолетнюю адвокатскую практику совершенно не может сосредоточиться на работе. За свои почти тридцать лет он, привыкший доверять исключительно сухим фактам, железной логике и доказательствам, столкнулся с чем-то, что не поддавалось никакому юридическому анализу. Из его головы не выходил образ Ольги — этой гордой, раненой и такой отчаянно сильной женщины с прохладным взглядом синих глаз. Он как профессионал сразу почувствовал, что за её ледяной столичной броней скрывается огромная, бережно охраняемая тайна и какая-то глубокая, пережитая в прошлом боль.