Воскресное утро тем и хорошо...
Воскресное утро тем и хорошо... что никуда не надо, и можно позволить себе занятие, которое в будни кажется непозволительной роскошью, — а именно посмотреть, как ты жил последний месяц. Для этого у меня есть таблица. Веду я её не из любви к порядку, а из малодушия: пока цифры не сведены, можно думать о себе что угодно. Сегодня утром я свёл. Проект был хороший: сайт для магазина посуды, тридцать две тысячи, месяц работы. В таблице против него стояло тридцать четыре часа. Цифра была аккуратная, ровная и совершенно лживая — я это понял раньше, чем успел обрадоваться. Потому что тридцать четыре часа — это только то время, когда я сидел и делал. А рядом, никем не записанная, шла другая жизнь. Четыре созвона с клиенткой, каждый по полчаса, и в каждом она говорила «в принципе, мне всё нравится», после чего начиналось самое трудное. Правка, вошедшая в историю под названием «чуть-чуть поменять цвет кнопки» и съевшая целый вечер: я менял оттенок, отправлял, получал ответ «нет, не то», и так до тех пор, пока мы оба не перестали понимать, что именно ищем. Поиск иконок, продолжавшийся дольше, чем вёрстка страницы, на которой эти иконки стояли, — клиентка не могла объяснить, какой значок ей нравится, но твёрдо знала, что все не те. Ни одной из этих минут в таблице не было. Мне и в голову не приходило их записывать: я же сидел дома в тапочках, а не стоял у станка. Я пересчитал по совести. Вышло пятьдесят один час. Тридцать две тысячи, разделённые на пятьдесят один, дали шестьсот двадцать восемь рублей. Актив, наш кот, существо с твёрдым убеждением, что всякий сидящий человек есть разновидность мебели, к тому моменту устроился между мной и клавиатурой и изучал экран с выражением снисходительного любопытства. Он, по всей видимости, полагал, что если человек так долго смотрит в одну цифру, значит, цифра эта представляет интерес — желательно гастрономический. Убедившись, что есть не дадут, кот отвернулся и заснул с чувством превосходства, на которое имеет право всякое существо, не обременённое трудовой книжкой. — Ну что? — донеслось с кухни, где Катя возилась с чем-то, издававшим запах, от которого мои расчёты немедленно потеряли всякую значимость. — Сколько? — Шестьсот двадцать восемь. Наступила пауза, и по этой паузе я понял, что она переводит цифру в понятную ей систему мер: в коробки пирожных, в часы у плиты, в дорогу до клиента и обратно. — Это много или мало? — спросила она наконец. — Мало. — А почему? Вот тут следовало ответить честно, и я ответил: — Потому что я считал только ту работу, которая выглядит как работа. Катя пришла, вытерла руки о полотенце и села напротив, на табурет, с которого был виден весь мой экран. Она не стала утешать и не стала говорить, что все так живут; она сказала коротко: — Пиши в тетрадь. Сразу, а не в конце месяца. Я взял её тетрадь — ту самую, в клетку, где записаны заказы, — и написал: «628 р./час. Считать всё, включая письма». А внизу, мелко, приписал другое. Не «почему мало» — это я уже знал. Я написал: «Почему я пять лет считал работой только то, что удобно считать?» Ответа у меня нет до сих пор. Подозреваю, что удобно считать то, что не стыдно предъявить: часы у станка, страницы, строки, готовые файлы. А разговоры, поиски нужного значка и попытки понять, чего хочет человек, — это как бы не в счёт. Хотя платят мне, если разобраться, именно за них. --- А вы считаете время по проекту или по ощущению? И заносите ли в счёт разговоры и правки — или тоже только то, что выглядит как работа?