Доктор Рошаль: после Беслана и Дубровки прошло много лет, но говорить об этом по-прежне...
Доктор Рошаль: после Беслана и Дубровки прошло много лет, но говорить об этом по-прежнему трудно — Леонид Михайлович, ваш институт годами работает в регионах. Как сделать так, чтобы разовое обучение превратилось в систему, способную действовать без вас? — Мы занимаемся не только Москвой. В этом году наши специалисты обучали врачей в Ставрополе и вместе с ними выполнили 21 операцию. Уже 15 лет на профильные конференции по неотложной хирургии и травме приезжают медики со всей страны. Эти ежегодные встречи стали важной опорой для детских хирургов России. Кроме того, мы направляемся туда, где особенно нужна помощь, — в зоны катастроф и военных конфликтов. Мы помогали детям из 22 стран. В числе таких случаев — землетрясение в Армении в 1988 году, взрыв поездов на перегоне Уфа — Челябинск в 1989 году и землетрясение на Сахалине в 1995-м. Еще одно направление нашей работы связано со Всемирной организацией неотложной помощи и медицины катастроф. Я много лет входил в ее президиум. Там мы специально создали направление, посвященное неотложной помощи детям в тяжелых состояниях. Конечно, мы участвовали и в оказании помощи после террористических актов в России, в частности при захватах заложников. — Расскажите о взаимодействии с зарубежными коллегами. Какими знаниями и опытом вы готовы с ними делиться? — Когда в 2014 году к нам стали привозить детей из Донбасса, мы осознали, насколько серьезна ситуация. В 2015 году из Донецка доставили Ваню Воронова. У него были травмированы обе нижние конечности, левая и правая руки, а также глаза. Это было ужасное зрелище. Институт предложил беспрецедентную инициативу: собрать руководителей разных стран, включая Украину, ради спасения одного ребенка и тем самым показать, что конфликт необходимо прекратить. Мы отправили официальные письма руководству этих стран. Большинство ответило уклончиво, однако никто не приехал. Единственным, кто прибыл, был [президент России] Владимир Путин. Следственный комитет и его председатель Александр Бастрыкин лично организовали социальную поддержку детям и родителям — всем, кого затронули эти события, независимо от национальности. Хочу выразить огромную благодарность Веронике Игоревне Скворцовой, которая тогда занимала пост министра здравоохранения России, а также Министерству иностранных дел России за большую практическую помощь в организации наших зарубежных командировок. — Часто ли пациенты из других стран приезжают к вам, чтобы продолжить или получить лечение? — Приезжают нередко: кто-то хочет узнать второе мнение, кому-то нужно лечение, которое не удалось завершить у себя на родине. Например, во время нашей работы в Алжире мы встретили двух девочек с тяжелым поражением нижних конечностей. Французские специалисты советовали их ампутировать. Мы решили привезти девочек в нашу клинику. Спустя какое-то время они вернулись в Алжир и могли ходить на своих ногах. — Когда вы рассказываете о спасении людей, вы всегда говорите «мы», а не «я». Как сохранить такую коллективную интонацию, если именно вас часто называют главным героем историй о поездках в зоны катастроф? — Я и сейчас учусь у своих помощников и ординаторов и считаю это правильным. Когда я отправлялся на переговоры на или в , за мной стояла вся команда: я выступал от имени коллектива, а не от себя. То же самое касается выездов: это никогда не было делом одного человека, мы всегда действовали вместе. Куда бы мы ни приезжали, мы оказывались нужны и находились в центре событий. Благодарность правительств, врачей и жителей адресована не лично мне, а всей команде. Так и должен работать настоящий коллектив — как единый организм. — Во время переговоров при терактах вы выступали именно как врач, а не как политик или силовик. Чем важна эта роль и чему она может научить других специалистов? — Вспомним Дубровку. Захватчики потребовали, чтобы пришли два врача из Иордании. Почему — не знаю. В Москве нашелся один врач-иорданец. Я решил идти вместе с ним, и московское