Помню, как они сад свой яблоневый сажали. Иван ямки копал, землю черную, жирную ворочал...
Помню, как они сад свой яблоневый сажали. Иван ямки копал, землю черную, жирную ворочал, а Антонина деревца тоненькие держала, корни расправляла нежно, как волосы ребенку, и приговаривала: «Растите, милые, растите, сладкие, на радость деткам нашим». А Иван смотрел на нее, пот со лба утирал, и улыбался так светло, как потом уже никогда не улыбался. Сад тот вырос на славу, каждую весну цвел белым облаком, а осенью яблок было столько, что запах за версту стоял, хрусткие, сочные. Да только Бог прибрал Антонину рано. Сгорела баба от болезни за три месяца, ссохлась, как веточка на жаре, и ушла тихо, во сне, держа мужа за руку. Иван тогда почернел от горя, но слезы не проронил - мужик же, нельзя. Только скрипел зубами так, что скулы сводило, да поседел за одну ночь, стал белый, как лунь. Остался Иван с дочкой поздней, Настенькой. И стала она для него светом в окошке. Единственным, что его на этом свете, в этой глуши лесной держало. Иван в ней души не чаял, пылинки сдувал, но по-своему, по-медвежьи. Строг был, лишнего не позволял, берег от всего, даже от ветра весеннего. Боялся он панически, до дрожи в коленях, что и она уйдет, оставит его одного, как мать оставила. Этот страх животный его и сгубил. Стал он её опекать чрезмерно, шагу ступить не давал. - Ты, Настена, моя надежда, - говорил он ей, гладя по голове тяжелой рукой. - Вырастешь, хозяйкой станешь, дом на тебя оставлю. Никуда я тебя от себя не отпущу, нам и тут хорошо. Зачем тебе этот мир чужой? Там обманут, там обидят, там волки в человечьем обличье. Девка росла - загляденье. Коса пшеничная, тяжелая, в кулак толщиной, до пояса, глаза - как небо весеннее, синие-синие, отцовы. А голос! Как выйдет, бывало, за околицу, как затянет песню народную, протяжную - так даже птицы умолкали, и мужики на покосе косы опускали, слушали, рты раскрыв. Бабы плакали от её песен, говорили - в мать пошла талантом, только еще звонче. Дар у нее был от Бога, редкий дар. Мечтала Настя певицей стать, в город уехать, в консерваторию поступать. Книжки музыкальные читала, ноты учила, пластинки старые, заезженные, слушала на патефоне до дыр. А Иван... Он ведь как рассуждал? По-нашему, по-деревенски, с хитринкой да с опаской мужицкой вековой: «Где родился, там и пригодился». Боялся он города, как огня лесного, что все живое пожирает. Считал, что город - это молох, чудище ненасытное. - Не пущу! - гремел он, бывало, так, что посуда в шкафу звенела. - В доярки пойдешь, замуж за Петьку тракториста выдам, парень справный, работящий, дом свой строит, рожать будешь, как все бабы! Ишь чего удумала - артистка! Срам один! И вот, в один дождливый октябрьский день, плотина прорвалась. Настя, тихая и послушная, вдруг встала на дыбы. Собрала чемодан фанерный и пошла к двери. Иван тогда словно с цепи сорвался. Кричал, топал, проклинал. - Уйдешь - нет у тебя отца! - орал он в спину. - И дома нет! На порог не пущу! А когда она ушла под дождь, не оглянувшись, он схватил топор и со всего маху врубил его в ступеньку крыльца. Щепки брызнули, как кровь. - Нет у меня дочери! - прохрипел он в пустоту. - Умерла! Прошло двенадцать лет. Срок немалый, целая жизнь. Зиму сменяла весна, дети в селе выросли, кто-то в армию ушел, кто-то женился, нарожали уже своих. А дом Ивана стоял как памятник беде. Сад его яблоневый одичал, зарос волчками, ветки переплелись, как пальцы в мольбе. Краска на наличниках облупилась, крыльцо покосилось, а топор тот так и сгнил в дереве, оставив ржавую рану. И вот, в прошлом ноябре, ударили морозы ранние, лютые. Снега еще толком нет, земля голая, черная, промерзла до звона, а градусник уже минус двадцать пять показывает. Иду я вечером с вызова, вижу - дыма над трубой Ивана нет. А ведь вечер, мороз. В деревне, если печь не топится - это знак беды. Сердце у меня ёкнуло. Нехорошо. Подошла, дернула калитку - открыто. Полкан, пес старый, даже не вылез из будки, только хвостом стукнул, заскулил. Захожу в избу - а там холоднее, чем на улице, могильный холод. Вода в ведре льдом взялась толстым. Запах ст