оит тяжелый - немытого тела, лекарств старых и безнадеги.
оит тяжелый - немытого тела, лекарств старых и безнадеги. Иван лежит на кровати, под тулупом, трясется, кровать ходуном ходит, зубы выбивают дробь. - Иван! - кричу. - Ты чего надумал?! Он глаза открыл, мутные, красные, воспаленные. Не узнает меня. - Тоня... - шепчет, жену зовет. - Тоня, холодно... Настенька где? Почему не поет? Скажи ей, пусть споет "Лучинушку"… - Бредит, - поняла я. - Пневмония. Сгорает мужик. В ту ночь я домой не пошла. Осталась дежурить. Растопила печь, нагнала тепла, хоть дымом и пахнуло сначала. Уколы сделала. Иван стонал во сне, метался, подушку комкал. В бреду всё дочь звал: - Настенька, вернись... Не уходи в лес, там волки... Я не пущу... Прости... Я же любил... Сижу я рядом, носок вяжу, а сама слушаю его бред и плачу. Сколько же любви нерастраченной в этом суровом мужике, и сколько боли он сам себе причинил этой любовью, превратившейся в клетку. К утру кризис миновал. Пропотел он страшно, семь потов сошло, жар спал. Открыл глаза - уже осмысленные, но тоскливые, как у собаки побитой. - Валя... - говорит хрипло, еле слышно. - Я ведь её ждал. Каждый день ждал. Утром проснусь - в окно гляжу. Вечером ложусь - слушаю, не скрипнет ли калитка. - Знаю, - говорю, поправляя одеяло. - И она писала. Верка-почтальонка сказывала. - Писала? - он аж привстал, глаза расширились. - Где письма?! Я ж ящик заколотил! Думал - забыла! Думал - вычеркнула! - У Верки они. Сохранила она. Грех на душу взяла, но не выкинула. Утром, чуть свет, побежала я на почту. Верка, заспанная, отдала коробку с письмами. Принесла я её Ивану. Как он их читал... Это видеть надо было. Руки огромные, грубые трясутся, слезы капают на бумагу, размывают чернила. Фотографии внуков целовал, к груди прижимал, гладил лица пальцем шершавым. - Внуки, Валя... У меня... Двое… Нашли мы в одном письме обрывок номера телефона. Письмо было порвано, а потом склеено, но куска не хватало. Последних четырех цифр нет. - Беда, - говорю. - Адрес есть, но город большой, Екатеринбург. Писать долго, пока дойдет, пока ответят... Ты ж изведешься весь. - Я поеду! - рвется Иван, одеяло скидывает. - Ползком поползу! Найду! - Лежи, герой! - осадила я его, уложила обратно. - Куда ты поползешь, шатает тебя ветром. Есть способ быстрее. 21 век на дворе. Пошла я к сыну соседки, Ваське. Он у нас парень толковый, в райцентре компьютеры чинит, на выходные к матери приехал баню чинить. Пришла, объясняю: найди, мол, в Интернете. Васька очки поправил, свитер с оленями одернул: - Тетя Валя, это не так просто. Но попробуем. «Одноклассники», «ВКонтакте»... Фамилия мужа какая? Смирнова? Ага... Нашли! Фотография её, статус: «Скучаю по родине». Васька написал сообщение: «Настя, это Василий из Заречья. Твой отец плох, ищет тебя. Это срочно. Отзовись». Сидим, ждем. Час, два. Интернет в деревне - одно название, модем мигает, пищит, виснет. Ветер воет, связь рвет. Иван рядом сидит, белый как полотно, корвалол пьет стаканами, запах на всю избу. - Не ответит... - шепчет, глядя в пол. - Не простит... Я б не простил. Я ж её проклял тогда. И вдруг - «дзынь»! Звук такой резкий, компьютерный. - Ответила! - кричит Васька. - Пишет телефон мужа. Звоним. Гудки длинные, тягучие, равнодушные. Сердце замирает. Трубку взял мужчина. Голос недовольный. - Алло? Кто это? Иван дар речи потерял, воздух ртом хватает. Я его в бок толкаю локтем. - Это... Иван.... - выдавил он. - Отец Насти... Тишина. Долгая, тяжелая. Слышно, как мужчина там, на том конце, дышит. Потом говорит сухо, жестко: - Отец, значит? Вспомнили? Десять лет прошло. - Сережа, дай трубку! - женский голос, тревожный. - Алло? - голос Насти. Настороженный, холодный. - Настенька... - захрипел Иван. - Дочка... Живая… Молчание. Секунд десять молчание. Только треск в трубке. - Зачем вы звоните? - спросила она тихо. Голос дрожит, но держится. - Что случилось? - Помираю я, дочка, - честно сказал Иван. - Виноват я перед тобой. Кругом виноват. Хотел... голос услышать напоследок. Прости, если сможешь. Она заплакала. Не на