купальник – вааще зашквар. Я ей свой синий подарю, она отпадет от восторга. У меня их в...
купальник – вааще зашквар. Я ей свой синий подарю, она отпадет от восторга. У меня их все равно штук пять. – Бабуль, они такие песни поют. Я и не слышала таких. Коля на гитаре играет хорошо. – Есть, ну как школа. Педагоги прям на дому учат или в школе простой. Но учат хорошо. – Блеск..., – резюмировала Лера, – А я так и не закончила. Отправила меня маман на фоно, но мне лень было. Там учить столько... А на следующий день баба Катя учила их с Ольгой варить особенный грибной суп. "По старинке" – назвали его девчата. Наварили столько, что ели потом всей оравой три дня во дворе за столом у Екатерины. Малышня не отходила от корзины с родившимися у Катерининой кошки котятами. – Бабуль, а рожать тяжело, да? – они сидели вечером на диване, пили чай с медом. Я вечером в сарай пошла за чем-то, да там и прихватило. На сено уселася и сижу. Раз покорчилась, два. Думаю – пройдет. Только потом уж поняла, что началося. Думаю – ох! А повитуха-то бабка жила в Лемешовке тогда. Думаю, куда идти? К ней, али к Феде, в правление. А ведь стыдилися тогда и родов-то этих. Думаю, как я к нему пойду, да и направилася в Лемешовку. А на краю села, как я на колени бухаюсь от боли меня Силантьев дядя Боря увидел, на телеге ехал с сыном. Подхватил, на телегу и в Лемешовку погнал. И казалось бабе Кате, что никто и никогда не рассказывал правнучке такое, с интересом она слушала ее. Все не о том с детьми говорят, все думают – ну, дети же. А они взрослеют, им жизнь познавать, ох, как надо. Картошку выкопали всю до конца. Дети Севастьяновы помогли докопать и им. Колька уже не спускал глаз с Леры, а Лера улыбалась ему. И однажды он позвал её встречать рассвет. – Какое там устала. Наоборот, помогает мне Лера, готовит, в доме прибирает. А как они двор с ребятами вычистили, перестановку мне тут сделали. Теперь у меня прям, как на даче. – Ну так, пусть ещё что ли погостит? – Конечно, оставьте её вообще до школы тут. Уж немного осталося. – А мы обе друг за другом смотрим. Я – за ней, а она – за мной. Так и было. Лера не могла подвести прабабушку. Полюбилась ей она за эти дни сильно. Свою маленькую, слегка сгорбленную, но по-прежнему такую сильную и мудрую огорчать она не хотела. Она чувствовала её беззащитность и некую наивность, веру во все хорошее. Хотелось защитить ее, преодолеть все ради нее. Никогда и никто не становился Лере вот так дорог. – Бабуль, а ты о смерти думала? – они сидели у могилы деда Федора. – Есть немного. Но все время думаю, что встретит меня там Федя верхом на коне, как тогда – в молодости. И будет мы там обязательно молодыми, а не как сейчас немощными. Так подумаю – и легче, – и увидела Лера во взгляде бабушки настоящую романтику — с надрывом и сдерживаемыми слезами. – А ты вот что, Лер. Я пойду потихоньку вон по кладбищу, а ты поговори с дедом. И не торопися. Расскажи ему о жизни своей, о том, о чем с живыми и не поговоришь порой, о трудностях и радостях расскажи. Хочешь – и о планах. И Лера сейчас, глядя на фото, отчего-то так хорошо вспомнила дедов взгляд. Тот, что был только у деда. В нём и боль, и тоска, и в то же время готовность пошутить, поддержать. Во взгляде деда было столько мудрости, как будто видел он наперед все ее трудности и уже переживал за неё тогда. А трудности у Леры были. И она вдруг сбивчиво, но очень подробно начала ему рассказывать, жаловаться на жизнь, и на себя. Вот и хорошо. Хорошо это. Наполняется сердце добром, а все плохое уходит. Каждый из нас так нуждается в откровенности, тепле и в настоящей безусловной любви. А любовь – она от сердца к сердцу.