не длинные письма, он по-прежнему любил меня, вот и писал об этом. А еще о фронте, о те...
не длинные письма, он по-прежнему любил меня, вот и писал об этом. А еще о фронте, о тех, местах, где стояли их войска, о боях, в которых участвовал, о смерти, которую видел своими глазами, о страхе, похожем на паралич… А потом снова про любовь и страсть. Наверное, война так влияла на людей. Хотелось жить, любить и верить в полную силу. Зачем что-то скрывать, если каждый день может стать последним? Его слова, как стрелы, попадали прямо в мое истосковавшееся по нежности сердце. Женское сердце только и ждет, чтобы чьи-то любовные стрелы его пронзили насквозь. Это была сладкая боль - получать письма от мужчины и знать, что ты - любовь всей его жизни. Душа замирала от волнения, пальцы дрожали, слезы сами лились из глаз, когда я читала: “Дождись меня. Я не погибну, пока ты ждешь”... Я читала и перечитывала до дыр каждое письмо. Жила от письма до письма. Учила слова наизусть. Илья снился мне ночами, а утром я ругала себя за эти мысли и сны. Но снова и снова думала о нем, носила у сердца его оловянное сердечко. Я написала только один-единственный ответ. Что люблю и жду его… Не смотри на меня так, ласточка моя. Я сделала это только для того, чтобы он не погиб. Бабушка встает, снова охает и шаркающими шагами идет на кухню, держась за стенку. Ставит на плиту чайник. Я достаю из буфета две голубенькие чашки и вазочку с малиновым вареньем. Наливаю чай себе и бабушке. От чашек поднимается, струится вверх легкий дымок. Из головы вылетают собственные любовные переживания по поводу Сашки Соловьева, но вот на Пашу Измайлова с его стихами я смотрю сейчас другими глазами. Странные параллели с бабушкиной историей. — Его тяжело ранили в сорок четвертом. — Кого, деда? — слегка вздрагиваю и роняю ложку на блюдце, она громко звякает. — Нет, Илью. После выписки из госпиталя он заехал на пару дней в родное село. Был август, ночи стояли темные, звездные. В такие ночи душа томится. Август, как бабья молодость: короткий и терпко пахнущий несбыточным счастьем... Сестра его прибежала ко мне с запиской. Он просил встретиться с ним в перелеске за церковью на закате. Я возмутилась его наглости и сказала ей: “Передай, что не приду!” Я же замужняя женщина, что он о себе возомнил? Но как только начали сгущаться сумерки, я накинула шаль на плечи и, словно безумная, побежала в перелесок. Увидела его издалека, остановилась, как вкопанная: грудь вздымается от быстрого бега, щеки пылают от стыда. А он стоит, прислонившись к березе, улыбается, как победитель: красивый, в военной форме с медалями на груди. Совсем не тот робкий паренек, который рвал для меня полевые ромашки. Бабушка замолчала, отхлебнула остывший чай. — А что потом? — мне не терпелось узнать продолжение. — А потом он подошел ко мне, ласточка моя, и поцеловал. Никогда меня так не целовал Алексей, даже на свадьбе. — Правда? — я открываю рот от удивления. Моя, такая правильная по своей натуре, бабушка, говорит о том, что будучи замужем, целовалась с другим мужчиной. Разве можно в такое поверить? — Правда, — отвечает она и делает вид, что не замечает моего возмущения, — мы целовались, а на небе зажигались первые звезды, в траве щелкали кузнечики. А мы видели только те огни, которые горели в глазах друг друга. Он говорил о том, что приедет за мной, как только закончится война. Что ему безразлично, что скажут люди. Выкрадет, если будет нужно. Перед моими глазами проносились картинки нашего будущего. Вот мы сбегаем из села, женимся, вот стоим у ворот своего дома с детьми на руках. В этих мечтах не было Алексея. В ту ночь для меня его совсем не существовало. Я была возлюбленной Ильи, готова была идти за ним на край света. Я молчу, густо краснею, смотрю в пол. Передо мной в эту самую минуту рушится то, что я всегда считала семейной ценностью - жизнь бабушки и дедушки, которые родили и воспитали после войны пятерых детей, в том числе и моего отца. Как такое может оказаться фальшивкой? А бабушка краем цветного платка утирает маленькие слезинки, выкатившиеся из глаз. — Илью убили… Осенью сорок четвер