Я тут давеча скумбрию купила. Горячего копчения. Просто отличную скумбрию – спина во! б...
Я тут давеча скумбрию купила. Горячего копчения. Просто отличную скумбрию – спина во! брюхо во! вся от жира аж лоснится и всеми оттенками золота переливается! И лицо такое интеллигентное. Запихала ее в дальний угол холодильника и стала ждать ночи. Потому что у меня в семье сплошь одни эстеты с тончайшим обонянием. В кого не плюнь – точно в эстета попадешь. И запах копченой скумбрии не просто их оскорбляет, а причиняет прямо-таки немыслимые страдания. Причем, один из страдальцев «Парламент» курит, второй лук грызет, словно яблоки, чисто буратина какая-то, третья пюре из брокколи на десерт очень уважает, а четвертое, вислоушище окаянное, «Ориджен тундра кэт» жреть, от запаха которого натурально обои от стен отклеиваются, и герань на окнах вянет. Да моя скумбрия по сравнению с этим просто горный эдельвейс, распускающийся в альпийских лугах майским утром. (Хотя, я не знаю, если честно, чем там эдельвейс пахнет – как-то вот не доводилось понюхать. Но, думаю, все ж лучше, чем «Парламент» с брокколи.) В общем, дождалась я, пока эта компания спать уляжется, закрыла в кухне дверь, открыла окно, вытащила свою скумбрию, распотрошила и быстро-быстро ее лопаю, облизывая пальцы, то и дело прислушиваясь и оглядываясь по сторонам. А то мало ли. Узнают супруг и наследники – со свету сживут ведь. А скумбрия-то – она не только нежнейшее жирное розовое ароматное мясо, она еще и здоровенная башка, и скелетище с кучей костей, и целая пригоршня кишок. Но я, как бы скумбрию ни любила, башку с кишками съесть все равно не рискну. И в унитаз их тоже фиг смоешь: застрянут же. Ладно, думаю я, вытаскивая бутылку хлорки, сейчас вот руки вымою, рот прополощу, да и вынесу потроха на мусорку. Темно там, конечно. Холодно. Скользко. Страшно. А что делать. Авось не сожрут меня кошмарные ночные твари. И делаю для храбрости большой глоток хлорки. Ну и да, во дворе все так, как я и ожидала: фонари не горят – управляющая компания электричество экономит. Под ногами лед такой, что ледовая арена ЦСКА от зависти провалилась бы – песок наша управляющая компания тоже экономит. В темноте между деревьев тени какие-то непонятные мечутся. Вдалеке на болотах что-то воет тоскливо – хорошо, если волки, а не что похуже. Ветер снежную крошку в лицо пригоршнями швыряет. Красота, короче. И посреди этой красоты стою я, прижав к груди пакет с рыбьими кишками, и набираюсь храбрости добежать до мусорных контейнеров. И понеслась. Ветер попутный как раз оказался, так что доехала я быстро. За спиной что-то взвыло разочарованно и убралось за деревья, видимо, решив на обратном пути меня подкараулить. Подхожу к контейнерам – мать честная. Оттуда ноги торчат. То есть, ноги, конечно, торчали из задницы, но вот уж она-то – из контейнера. У нас, конечно, иногда можно какую-нибудь часть тела отдельно от владельца найти. Я как-то на городской помойке протез ноги до колена в хорошем состоянии нашла. Братец – челюсть вставную, аж целых два раза, и оба раза нижнюю. Подружка моя – искусственный глаз, тоже почти новый. Ну а уж зубы, хоть натуральные, хоть металлокерамику, а хоть даже и золотые, в Новый Год у городской горки можно прямо горстями собирать. Но так-то у нас город тихий и спокойный. По полчеловека в помойку точно никто не выкидывает. Блин, думаю, как быть-то. В полицию звонить надо. А в свете недавних событий мне б лучше с половинками тушек не попадаться – не докажу ведь, что это не я ее так. С другой стороны, бросить ее вот так в мусорке тоже нельзя. Короче, совесть и гражданский долг подсказывают мне набирать 112, а здравый смысл – бежать домой, не оглядываясь. Можно даже с последним пристанищем бедной скумбрии. Ага, думаю. Я тебя щас вытащу, а фиг его знает, что там с той стороны, ну, которая в контейнере, окажется? И что оно будет делать, когда окажется все целиком снаружи? Я давай назад багажником сдавать в сторону подъезда. Нафиг мне такие приключения – говорящая задница в половине четвертого ночи. Ишь ты, думаю, экая нечисть хитрая. Разбирается в человеческой психологии. Котика-то на