На кухне уютно: лампочка под абажуром желтым светит, ходики старые на стене - тик-так, ... — 13 сентября 2026 г. в 23:55:28.193
На кухне уютно: лампочка под абажуром желтым светит, ходики старые на стене - тик-так, тик-так... Пахнет мукой, ванилью и мясным фаршем с чесночком. - Знаешь, Семёновна, - говорит Надя, раскатывая сочень, - Пашка-то мой совсем взрослый стал. Хозяйственный. Баню новую срубил, теперь вот трактор свой купить хочет. Копит каждую копейку, не пьет, всё в дом. - Так есть в кого, Надя, - говорю я, присыпая доску мукой. - Ты у нас тоже двужильная. - Да уж... - вздохнула она, и тень какая-то по лицу пробежала. - Был бы отец жив, гордился бы. Или нет... Кто ж его знает. Про Виктора, мужа её, мы редко говорили. Табу это было. В девяносто четвертом году это случилось. Время страшное было, голодное. В колхозе зарплату по полгода не давали, а если давали - то комбикормом или навозом. А у Виктора руки золотые были, столяр от бога, но работы не было. Стыдно ему было, мужику здоровому, смотреть, как дети - Пашка да Танюшка - пустую кашу на воде едят. Собрался он тогда на заработки. На «севера», как говорили. «Вернусь, - кричал, глазами сверкая, - королем вернусь, Надька! Дом - полная чаша будет, шубу тебе куплю, детям - конфет ящик!». Уехал. Прислал два письма коротких: «Жив, работаю, ждите». И один перевод денежный, которого хватило ровно на мешок муки и сапоги Пашке. И всё. Пропал. Как в воду канул. Надя ждала год. Ждала два. По бабкам-гадалкам бегала, в милицию писала - тишина. «Пропал без вести». А злые языки в деревне шептали: «Да бросил он дуру. Нашел молодую в городе, живет припеваючи, а про вас и думать забыл». Надя потом зубы стиснула и сказала: «Умер он для нас. Нету больше». Сидим мы, значит, вспоминаем молча то время лихое. И вдруг - стук. Да не в калитку, где звонок висит, а сразу в дверь входную, в дубовую. Тяжелый такой стук, глухой. Будто мешок с песком об доски ударили. Пес их брехливый, что на каждый шорох заливается, тут даже не тявкнул. Заскулил только тоненько, жалобно так, и цепью звякнул - в будку забился. У меня аж ложка из рук выпала. Сердце ёкнуло и куда-то к желудку провалилось. Не к добру это, ох, не к добру... Надя руки о передник вытерла, лицо у неё сразу строгим стало, настороженным. - Кого там нелегкая принесла? - и пошла в сени. Я слышу - засов железный лязгнул, дверь тяжелая со скрипом отворилась. В дом сразу холодом потянуло по полу. И тишина. Не здоровается никто, не заходит. - Кто там, Надя? - кричу я, вставая. А в ответ - тихий такой вскрик. Не крик даже, а стон, будто из человека душу разом выдернули: - Витя?.. Я в коридор выскочила, на ходу шаль накидывая. Смотрю - дверь нараспашку, метель внутрь летит, а на пороге... Господи… Стоит тень. Человеком назвать - язык не поворачивается. Высокий, худой, как жердь, шатается от ветра. Одет в какой-то пуховик драный, из которого синтепон клочьями лезет, шапка вязаная на глаза сползла, вся в инее. На одной ноге валенок, прохудившийся до дыр, а другая нога какой-то тряпкой грязной, мешковиной обмотана и веревкой перетянута. Запах от него пошел - мамочки мои... Смесь мазута, вокзальной гари, немытого тела и застарелой, въевшейся в поры безнадеги. Запах беды. Поднял он голову. Лицо темное, обветренное до черноты, щетиной седой заросло, губы в кровь потрескались. Глаза мутные, слезятся, не видят почти ничего. - На-дю-ша... - прохрипел он. Голос страшный, скрежещущий, будто камни друг о друга трут. - Я дошел... Домой… И начал падать. Медленно так, неотвратимо. Колени подогнулись, и он рухнул прямо Наде в ноги, лицом в половичок домотканый. А руку правую под себя поджал. Смотрю - а он сумку сжимает. Спортивную, старую-престарую, из кожзама синего, с надписью «Олимпиада-80» почти стертой. Грязная сумка, засаленная, молния на ней ржавая. Надя стоит, к стене прижалась, белая как полотно, рот рукой зажала, чтоб не закричать. - Витя... - шепчет. - Витенька... Живой... Мы его вдвоем кое-как в дом затащили. Тяжелый он был не телом - мощи одни, кости да кожа, - а одеждой этой мокрой, да бедой своей. Положили на лавку в кухне. Я сразу фельдшера включил