Ирина Петровна жарила пирожки. Пирожки вкусные, из тонкого теста, они надувались такими...
Ирина Петровна жарила пирожки. Пирожки вкусные, из тонкого теста, они надувались такими пухлыми золотистыми шариками; она осторожно брала их и переворачивала, чтобы зажарить другой бочок. Затем вытаскивала из сковородки и перекладывала на специальное блюдо. Аромат от пирожков Ирины Петровны разносился по всему подъезду, вырывался на улицу и чуть не сбил с ног маленькую худенькую девочку-женщину, одетую в болотного цвета плащ, большие очки, с малиновым беретом на голове. А ещё коротенькие резиновые сапожки, беленькие с красными ягодками. В дверь позвонили как раз в тот момент, когда Ирина Петровна заканчивала жарить пирожки: вернее, вытаскивала последнюю партию, с капустой. Но Петруша не слышал: он смотрел футбол, полуфинал его любимой команды, и поедал несмотря в тарелку пирожки. Вот он искал-искал по тарелке пирожок, засмотревшись в телевизор, и, не найдя ничего, задумчиво поднёс ко рту руку и цапнул себя за пальцы. Ирина Петровна в этот момент открыла дверь настойчиво звонившему. Перед ней предстала та самая девочка-женщина, в болотного цвета плаще, малиновом берете и сапогах с ягодками. — Здрасьте, — проскальзывая в прихожую, между прочим без разрешения, и протирая очки, сказала эта чудо-женщина. — Здравствуйте... — протянула Ирина Петровна. — А вы, собственно, кто и к кому? — Я? К вам. — Ко мне? — Отдайте мне вашего мужа. — Чего?.. — Серьёзно? Это мы сейчас про моего Петю говорим? — Петя, Петруша... — Петенька, голубчик, к тебе пришли. — Кто там, Ирусенька? — А ты посмотри. Петя, в синей майке алкоголичке — тёщины запасы, — в чёрных сатиновых трусах до колена, тёщей же нашитых на будущее, с масляными руками и таким же подбородком, выглядывал из двери. — Ируся... — Петя замер, застеснялся, засмущался, откинулся назад. «Маша? Что она здесь делает?» — заметались мысли в голове. Маша, новая сотрудница, она недавно появилась у них, и как-то так получилось… В общем, Пётр Борисович последнее время чувствовал какое-то томление неясное в груди, ему чего-то хотелось такого - эдакого. Он шёл по улице, наблюдал за молодежью — вот девчонки, в коротких юбках и обтягивающих штанишках, бегут и хохочут во весь рот. Им так далеко ещё до возраста Петра Борисовича, у них всё ещё впереди. А что остаётся ему? Иришка, его жена, когда-то бегавшая, как вот эти девчонки, после родов двоих детей располнела, некогда аппетитные формы её спереди и сзади приобрели необъятные размеры. Тридцать лет... Тридцать лет — как один день. Не успел оглянуться, а уже из юного мальчика, Петруши превратился в дядю Петю. Девчонка соседка, Наташка-проказница, что дядя Петя катал на плечах, уже стала мамой в третий раз, превратилась в дородную даму… Всё течёт, вот уже Петруша и не Петруша вовсе, а деда Петя для своего трехлетнего внука Егорушки. А душа-то молодая, она, душа-то, веселья хочет, проказ каких, чего-то такого, как после душной больничной палаты, когда выходишь на свежий воздух, слаб ещё здоровьем, но чувствуешь себя уже ого-го и хочется горы свернуть. Вот так и душа у Петра Борисыча — хочет чего-то, может, влюбиться, читать Бродского, — кстати, Маша обожает Бродского, а вот Ирише он никогда не нравился... А тут такое совпадение, и Кандинского Маша любит, а Ирусика называет мазней. Да, Пётр Борисович не хочет ехать на дачу и сажать с тёщей помидоры, а хочет любить и веселиться. От тёщи пахнет старостью а от Маши — молодостью... Пётр Борисович стоял, прислонившись к стене, сердце его стучало где-то в горле. Чувствовал он себя мальчишкой лет пятнадцати, за которым зашла подружка, а строгая мама допытывает её — кто такая, где работают родители и где они, собственно, собираются гулять. — Петруша, — ласковым голосом позвала Ирина Петровна, — выходи, чего ты прячешься? Вон, девушка хочет тебя забрать. Пётр Борисович ожидал чего угодно — истерики, воплей, упрёков. Он бы даже не удивился, что уже тёща стучала бы в дверь, проклиная его и весь его поганый род. Но такого Петр не ожидал. Чего угодно, но не этого... «Что делать? — ме