кая ртом воздух мне в живот и производя неприличные звуки... Он называл меня своей дура...
кая ртом воздух мне в живот и производя неприличные звуки... Он называл меня своей дурашкой и снимал с деревьев, он смотрел со мной мультфильмы и разрешал красить себя детской косметикой... А потом он ушёл и стало скучно и грустно и он больше никогда не приходил, он уехал в другую область к своей новой жене, и мама судилась с ним за алименты и квартиру и дарила мне подарки от его имени, хотя я догадывалась, а потом разузнала, что она покупала их сама. Папа не просил высылать ему мои фотографии, папа никогда мне не звонил. Я находила виноватых: маму, его новую жену, кого угодно, только не его самого. Я готова была простить его в любой момент, но он не возвращался, не возвращался, он забыл обо мне, забыл, забыл, забыл, он вычеркнул меня из своей жизни! Со временем мне становилось всё сложнее вспоминать его глаза и улыбку. Я забывала его голос, его смех и его фирменные фразочки. Какого цвета были его волосы? Карие или голубые глаза? Мама говорит, что у меня глаза папины, значит, карие... А ресницы? Какими были его ресницы? Мама уничтожила все фотографии, она вырезала его, обрезала, осталась только одна, где он держит новорожденную меня, склонившись и улыбаясь, ничего не разглядеть на ней, кроме носа с горбинкой и волос то ли тёмно-русых, то ли каштановых, и я не стану уточнять у мамы детали, потому что она до сих пор ненавидит моего отца. Отчим другой. Он не позволит себе проявить ко мне вольности. Он сдержан и молчалив. Но он добрый. У него в кармане всегда есть пакетик кошачьего корма и если мы встречали на улице бездомную кошку, то она непременно становилась нашей "клиенткой". Он старался наладить со мной контакт, но это частенько получалось как-то коряво, неестественно и нам обоим бывало неловко. Когда мне исполнилось десять лет, родился брат. Я отодвинулась на задний план. Уж тут он проявил себя настоящим папой, ничего не стеснялся! Помню, они тискаются все вместе на диване, а для меня нет места, я сижу на полу, хомячу сухарики и слушаю их нежности, и я как бы лишняя на этом празднике жизни, инородная, чужая, колючая... И никто не догадывался, насколько мне обидно и грустно. "Ты же большая, а он маленький, ты посмотри какой он сладкий, ути мой малипусинек!" - отвечала мама на мои претензии. Да, я большая, мне почти двенадцать лет, но я всё ещё ребёнок, не стоит так скоро списывать меня со счетов! Став подростком, я показала им где раки зимуют, а также подарила им усыпанное алмазами небо... Я примкнула к неформалам, наворотила на голове полную дикость, проколола уши, язык и пупок, а от вида моего парня бабушки около подъезда крестились и замолкали. Танцы и учёбу я забросила, уроки не делала, стала слушать музыку громко и не считаясь с мнением других и если мама или отчим пытались со мной поговорить, я затыкала уши наушниками и смотрела в одну точку, делая вид, что их не существует. Никого не существует, кроме меня - непонятой, заброшенной, никому на самом деле не нужной... Я стала уходить из дома, ночевала у друзей и в подъездах, а отчим искал меня до раннего утра и иногда находил в подъездах, а потом, не поспав, шёл на работу, а мне было всё равно, я упиралась, когда он тащил меня за руку домой и кричала несправедливые слова, сотрясая голубой воздух рассвета: — Ты мне не отец! Ты не смеешь мною командовать! Отпусти! Ненавижу тебя! Иди, потискай своего сыночка! Только его ты любишь на самом деле, не надо притворяться, что я тебе безразлична! "Ты мне не отец! Ты мне никто!" - не проходило и недели, чтобы я не выкрикнула ему в глаза эти обидные слова. Как он только терпел меня? Откуда брал силы, чтобы достойно пережить тот этап? Это ли не любовь была? Только любовь может быть настолько всепрощающей... К десятому классу я утихомирилась и взялась за ум. Отчим и мама оббивали порог школы, чтобы меня оставили. Я пересдавала экзамены, чтобы не остаться на второй год в девятом. Отчим был моим репетитором по алгебре и физике, он был в этих направлениях профи. Всё прошло хорошо, я осталась и, уже выпускаясь, вполне