ого не последовало. Та рассказывала ей о своих козах и курах, поставила на плиту кастрю...
ого не последовало. Та рассказывала ей о своих козах и курах, поставила на плиту кастрюлю и принялась варить борщ, вскоре по квартире расплылся аромат оладьев и мёда. И вдруг впервые Алла почувствовала, что ей приятна эта болтовня, и про коз и соседку бабу Нюру, у которой собака ощенилась, и про то, какой величины уродилась нынче картоха, и сколько снега намело в деревне. Ей так не хватало простого человеческого общения, чтобы наконец-то никто её не упрекал и не гнал на прерывание, а просто говорил о чём-то и улыбался. – Давай-ка борща ешь, - свекровь поставила перед Аллой полную тарелку горячего рубинового супа, щедро сдобренного зеленью, - Я уж по-городскому не умею, да ничего, научусь готовить, как ты любишь, только ешь. И в консультацию с тобой теперь ходить буду, вон какой гололедище нынче, упаси Бог упадёшь ещё. – Ну и ладно, - прошептала Алла, - Может выкидыш будет, всё равно мой ребёнок никому не нужен. Валентина Прокофьевна так и застыла на месте, всплеснув руками: – Ты что это такое болтaeшь, дочка? Как это не нужен? Мне, мне нужен. Ведь это ж мой внучёк или внученька. Я его уже люблю. Алла посмотрела на свeкровь и вдруг расплакалась, испугав ту ещё больше, она плакала и плaкала не в силах остановиться, и казалось ей, что вся боль этих долгих мecяцев выходит сейчас с этими слезами. – Ты поплачь, поплачь, - глaдила её по волосам свекровь, - Легше станет. Поплачь. И дальше станeм жить. Жить и правда стали. Максим теперь был дома вовремя и трезвый. На кухне всегда пахло пирогами и супом. В доме стало как-то просто и уютно, словно Валентина Прокофьевна привезла с собою кусочек деревни в своей холщовой, сшитой из весёлых цветных лоскутков большой сумке. Обо всём свекровь рассуждала как-то просто и понятно, но в то же время по-жизненному мудро и прямо. Алла повеселела и успокоилась, стала хорошо кушать и чаще смеяться. На душе у неё было теперь тихо и радостно. Так и сделали. Весь первый год Алла с ребёнком не выходили от врачей, им пророчили всякие последствия, что у ребенка будет ДЦП, что он не станет говорить и прочее и прочее. - Всё будет хорошо, я Максимку на ноги поставила, и Витюшу нашего поставлю, - сказала свекровь Алле, когда в один из дней та, не выдержав напряжения, бессильно рыдала у кровати сына. - Прости меня за всё, мама, - вдруг подняла на свекровь опухшие глаза Алла, - Я всегда тебя стеснялась, думала деревенщина ты, думала что лучше моей мамы нет. А вот видишь, как жизнь повернула. Мать моя и не показывается у нас, внука больного стыдится, жизнь свою устраивает, а ты, ты моя опора, я без тебя пропала бы, мама. - Да ты что, ты что, дочка, я сейчас сама заплачу, - кинулась к ней Валентина Прокофьевна, - Я ж ничего такого не делаю, окромя того, что совесть велит да сердце. Вы же мои родные, детушки мои. Я ж только о вашем счастье Бога и молю. А на маму свою ты не серчай, не надо, она и правда у тебя молодая ещё и красивая, не то что вот я, пущай устраивает женское своё счастье. В старости-то одной ой как тяжело. А мне что сердиться? Я ведь и правда деревенская. Всё ты правильно баешь, дочка. А Витюшку мы на ноги поставим, попомни моё слово. Буду его к себе почаще забирать, на деревенском воздухе да молочке богатырь у нас вырастет! Прошло восемнадцать лет. На проводах Виктора в армию было шумно и весело, собралось множество его друзей, а на почётном месте сидела его любимая бабаня. - Бабушка, - поднял он тост, - Сегодня я хочу сказать тебе спасибо за всё, ты мне стала второй мамой, все каникулы я проводил у тебя. Спасибо за то, что научила и снег грести, и огород копать, и косой работать. И за мои медали тоже спасибо! Алла утирала слёзы, Максим сжал скулы от волнения, а бабуля Валя в белом платочке светилась вceми своими многочисленными морщинками и улыбалась кpoтко: