А она расплакалась вдруг, горько так, по-бабьи безнадежно.
А она расплакалась вдруг, горько так, по-бабьи безнадежно. - Замерзаю я, Семёновна. Печь у меня худить стала. Дымит, чадит, тяги нет совсем. Вчера протопить пыталась - чуть не угорела, пришлось двери настежь открывать, все тепло и выпустила. Сплю в валенках, в тулупе, а все одно - холод могильный по полу тянет. - Так звать надо кого, - говорю. - Вон, Митрича попроси или племянника своего. - Да звала я, - машет рукой Клавдия. - Митрич в запое вторую неделю, а племянник сказал: «Тетка, там перекладывать надо, я не умею, возиться не буду». Пропадать мне, Семёновна. И тут я вспомнила. - Постой, - говорю. - А новый-то? Тот, что избу на краю села купил, у оврага. Егор, кажется. Слыхала я, он в районе стройки кому-то помогал, руки у него, говорят, на месте. Клавдия аж в лице переменилась, испуг в глазах мелькнул. - Ты что, Семёновна! Это бирюка-то этого? Да я его боюсь до смерти! Ходит, смотрит исподлобья, молчит, как сыч. А рожа-то... видела ты его лицо? Шрам через всю щеку, красный, страшный, будто саблей рубили. И руки всегда черные. Уголовник он, точно тебе говорю. Зинка из магазина сказывала, что такие шрамы только в тюрьме за долги ставят. - Зинка твоя - балаболка известная, - рассердилась я. - Ей бы только языком чесать. А тебе, Клава, выбирать не приходится: или мерзнуть, или мастера звать. Человек он, может, и нелюдимый, да нам с ним не детей крестить. Ушла она тогда, сомневаясь. Но холод - тетка злая, он гордость-то быстро вымораживает. На следующее утро, смотрю в окно - идет к дому Клавдии Егор. Огромный, в старом армейском бушлате, шапка на глаза надвинута. Идет тяжело, словно каждый шаг ему дается с трудом, а за спиной мешок с инструментом. Клавдия мне потом рассказывала, как она его встречала. Сердце, говорит, в пятки ушло, когда он в дверь постучал - не громко, а так, увесисто, по-хозяйски. Открыла она, а он стоит, глыба такая, и пахнет от него морозом и железом. - Печь, говорят, у вас хворает? - голос у него глухой, скрипучий, будто несмазанная петля. - Хворает, - прошептала Клавдия, а сама за косяк держится, чтоб не упасть. - Проходите, коли не шутите. Зашел он. Валенки снял аккуратно, в угол поставил. Прошел в горницу, огляделся. Страшно Клавдии: чужой мужик, шрам этот жуткий дергается, когда он щурится. Подошел Егор к печи, перчатки снял - а руки у него и правда, все в ссадинах, в мозолях, пальцы узловатые, сильные. Стал кирпичи прощупывать, заслонку потрогал, внутрь заглянул. - Плохо дело, - буркнул. - Дымоход забит, да и кладку повело. Перебирать надо, хозяйка. Глины надобно, песку да кирпича десяток на замену. - Д-денег у меня много нет... - заикнулась Клавдия. Он на нее посмотрел - взгляд тяжелый, колючий, но насмешки нет. - Я с вас, хозяйка, много и не возьму. Мне работа нужна, чтоб руки занять, а не чтоб мошну набить. И начал он ходить к ней. День ходит, два ходит. Клавдия первое время ни жива ни мертва была. Сидела в уголке на сундуке, глаз с него не сводила - вдруг украдет чего или, не дай Бог, обидит. А он молчит. Только слышно, как мастерок шуршит, да глина чавкает. Работает споро, без перекуров. Каждый кирпичик, прежде чем положить, в руках повертит, огладит, словно уговаривает. На третий день печь была готова. Егор затопил ее - сначала щепочкой, потом полешками. Загудело пламя, потянуло по избе живым, сухим жаром. Клавдия аж зажмурилась от удовольствия. Стены, казалось, выдохнули сырость. - Ну вот, - сказал Егор, вытирая руки ветошью. - Теперь жить можно. Тяга добрая. Клавдия смотрит на него, и вроде уже не таким страшным он ей кажется. Шрам - ну шрам, мало ли где мужика жизнь потрепала. А глаза у него, если присмотреться, не злые, а уставшие смертельно, будто он груз неподъемный несет. - Вы бы... чаю попили, Егор Савельич? - неожиданно для самой себя предложила она. Он замер. Посмотрел на нее удивленно, словно забыл, что так бывает - когда просто так за стол зовут. - Чаю? - переспросил. - Ну... если не побрезгуете. Сели они. Клавдия ему кружку самую большую налила, конфет прид