винула. Он берет кружку обеими руками, греет пальцы, а руки-то дрожат. Не с похмелья др...
винула. Он берет кружку обеими руками, греет пальцы, а руки-то дрожат. Не с похмелья дрожат, а от напряжения какого-то внутреннего. Откусил конфету, зажмурился. Разговорились они немного. Скупо так, по словечку. Он рассказал, что сам с Севера, что устал от города, тишины захотел. Клавдия про внуков своих поведала. И почудилось ей, что оттаяла душа у мужика. Улыбнулся он даже - кривовато из-за шрама, но светло. - Спасибо, хозяйка, - сказал он, уходя. - Забор у вас там покосился. Я завтра приду, поправлю. Денег не надо. И стала Клавдия ждать его прихода. Не как работника уже, а... как человека. Одиночество-то, оно ведь тоже холод, только душевный. А тут вроде живая душа рядом. Да только не бывает в деревне так, чтоб все гладко шло. Нашлась, прости Господи, добрая душа. Прибежала к Клавдии Зинка-продавщица. Глаза горят, щеки красные, аж запыхалась от новостей. - Клава! Клава, ты живая?! - орет с порога. - Тише ты, чего голосишь? - испугалась Клавдия. - Ой, дура ты, баба! Ой, дура! Ты кого в дом пустила?! - Зинка на стул упала, руками машет. - Участковый наш в район поехал, ориентировку привезли! Ищут беглого, рецидивиста матерого! Приметы - один в один твой Егор! Рост огромный, шрам на лице, взгляд волчий. Он же душегуб, Клава! Он семью целую где-то под Вологдой порешил и дом поджег, чтоб следы скрыть! У Клавдии сердце так и оборвалось. - Да не может быть... - шепчет. - Он же печь мне починил... Конфеты ел… - Конфеты! - фыркнула Зинка. - Втирается в доверие, ирод! Высмотрит, где у тебя смертные узелки спрятаны, и придушит ночью подушкой. Гнать его надо, Клава! Гнать, пока живая! Участковый сказал - на днях облава будет. Не ровен час, тебя вместе с ним за пособничество загребут! И поселился в душе у Клавдии липкий, холодный страх. Такой страх, что разум мутит. Вспомнила она и шрам его страшный, и молчаливость, и руки эти сильные, узловатые - точно, такими только душить. «Ой, мамочки, - думает, - пригрела змею». Вечером того же дня стук в дверь. Уже темно было, метель на улице выла. Клавдия к двери подошла, спрашивает дрожащим голосом: - Кто там? - Это я, Клавдия Петровна. Егор, - голос за дверью глухой. - Откройте на минуту. Дело есть. Клавдию аж затрясло. «Пришел! - думает. - Ночью пришел, чтоб никто не видел. Убивать пришел!» Страх - он ведь плохой советчик. Он глаза застилает, он память стирает. Забыла она и тепло печи, и глаза его усталые. - Уходи! - закричала она через дверь, да так визгливо, что сама себя не узнала. - Уходи отсюда! Не пущу! - Клавдия Петровна, да вы чего? - удивился Егор за дверью. - Я только… - Знаю я тебя! Все знаю! - перебила она, захлебываясь истерикой. - Люди добрые сказали, кто ты есть! Уголовник! Душегуб! Беглый! Не нужен мне твой забор, и ты не нужен! Чтоб духу твоего здесь не было! Участковому уже доложили, едут за тобой! Убирайся! За дверью повисла тишина. Тяжелая такая, плотная. Слышно было только, как ветер в трубе завывает. Клавдия к двери прижалась, ухом слушает, а сердце колотится, как птица в клетке. Долго он молчал. Минуту, может две. А потом тихо так сказал: - Эх, люди... Что ж вы такие... злые-то. Послышался скрип половиц на крыльце, потом хруст снега под валенками. Ушел. Клавдия всю ночь не спала, топор под кровать положила, к каждому шороху прислушивалась. Казалось ей, что лезет кто-то в окно, что дом поджигать будут. Утром, чуть свет, побежала она ко мне. А у меня уже участковый сидит, Паша наш. Чай пьет, хмурый. - Семёновна! Паша! - кричит Клавдия с порога. - Гнать его надо! Приходил он ночью, ломился! Убить хотел! Паша на нее посмотрел удивленно, кружку отставил. - Кто ломился, теть Клав? - Да Егор этот! Душегуб беглый! Зинка же сказала, что ты ориентировку привез! Паша вздохнул тяжело, фуражку снял, почесал затылок. - Ох, и язык у Зинки - помело поганое, - сказал он с горечью. - Ориентировку я привез, верно. Только не на него. Жулика мелкого ищем, который кур ворует в соседнем районе. А про Егора я, теть Клав, запрос делал. Интересно мне стало, что за