Из живности у него — один вечно кричащий будильник и ворон, который стучит клювом по по...
Из живности у него — один вечно кричащий будильник и ворон, который стучит клювом по подоконнику каждое утро в 8:10. Он и то ворона не гонит, только шипит: — Не от тебя я просыпаться собирался. Когда племянница позвонила и сказала: — Дядя Лёш, ты ж один, можно мы тебе на пару дней оставим щенка, нам надо срочно уехать… он молчал семь секунд, а потом выдохнул: — Вы в своём уме? Мне что, мало хлопот? Но щенка всё равно привезли. Это была коробка из‑под пылесоса, в которой сидело что-то невнятное: уши как тряпочки, глаза как две маслины, задние лапы подогнуты, хвост дрожит. Он даже не тявкнул — просто замер. Племянница сунула бумажный пакет с кормом, миску и одеяло, поцеловала дядю в щёку и уехала, не дожидаясь возражений. Дядя Лёша долго смотрел на коробку, как на бомбу. Потом сказал: — Ну здрасьте, покемон. Куда тебе тут? И пододвинул тапком газету ближе к батарее. В первый вечер щенок не выходил из коробки. Лишь слегка подёргивался во сне, как будто перебирал лапами во сне. Дядя Лёша не разговаривал с ним. Только бурчал сам себе: — Что ж вы все с этими животными носитесь? Вот поди теперь выгуливай, корми, ещё и ласку ему подавай. Ещё скажи, чтоб я его за ушком чесал. Ну-ну. А потом всё-таки потрогал ухо. — Мокрое. Бр-р. Щенок вздрогнул, посмотрел на него, и вдруг… икнул. Реально. Просто ик. Громко. Честно. Абсолютно по-человечески. И дядя Лёша... засмеялся. Один. В пустой квартире. Так, чтобы самому потом стало неловко. На утро он сварил себе овсянку — и заметил, что насыпал щенку не сухой корм, а налил молока и покрошил туда булку. Понял это только когда щенок фыркнул в кашу носом, уткнулся и засопел — с видом очень занятого человека. — Ну ты даёшь, — сказал дядя Лёша. — Шо ж ты… булочник ты мой. И тут как раз пришёл сосед — тот самый, с пятого этажа, который вечно курит на лестнице и знает все сплетни. Увидел щенка. — Это чьё чудо? Неужели твоё? — Не. Подкинули. — Ага. А свитер-то зачем ему постелил? Дядя Лёша посмотрел на пол. А потом — на свою кофту, которая обычно валяется на спинке стула. А теперь… лежала в коробке. Под щенком. Он не ответил. Просто закрыл дверь. А щенок в это время дожёвывал булку, прикрыв глаза, и тихо пускал пузыри в миску. На третий день дядя Лёша проснулся от того, что в квартире было подозрительно тихо. Будильник, как обычно, завёл свою арию в 7:00. Но не было привычного фыркания, цокота коготков по полу и писка — того самого, от которого он вчера ещё морщился. Он сел в кровати и замер. Щенка не было ни на полу, ни в коробке. Ни даже на старом ковре, где тот вчера вывалился пузом вверх и захрапел, как будто у него ипотека и два кредита. — Эй, — позвал Лёша. Тихо. — Покемон. Я не буду повторять. Покемон не отозвался. Щенок нашёлся… в ванной. Сидел между ведром и тазиком, уткнувшись лбом в тряпку, как будто это была священная реликвия. Тряпка явно пахла — ну, как сказать… Лёшиным домом. Средство для пола, старая плитка, чуть-чуть мужской пены для бритья, которой уже никто не пользуется. — Ты чего, — сказал он. — Ушёл в ретрит? Покемон вскинул голову и взвизгнул радостно. И так, с такой отдачей, с такой вибрацией в голосе — как будто это не тряпка его спасла, а человек, которого он успел уже полюбить. — Ох ты ж, зараза ушастая, — сказал Лёша. И на автомате… взял его на руки. Он раньше никогда не носил собак на руках. Вообще не прикасался. Даже к соседским. Максимум — однажды, ещё в 1987‑м, оттащил пса бабки Тамары с дороги, потому что там ехал бензовоз. А тут — взял, прижал, и прошёл так по всей квартире. Как будто показывал ему: Вот, смотри. Это кухня. Это шкаф с заплесневевшим хреном. Это подоконник, на который нельзя. Это радио, которое я не включал со смерти Людки. Щенок молчал. Только облизал ему палец. Не руку — палец. Как будто знал: не наглеть, дядя Лёша к этому ещё не готов. Потом был первый собачий позор — промах на полу. Дядя Лёша вздохнул, как будто ему сообщили, что его переводят в отдел ламинации. — Ну и где ты был, когда я тебе га