о не замечал Виктора. Он привык быть невидимкой. Тенью.
о не замечал Виктора. Он привык быть невидимкой. Тенью. Частный сектор начинался сразу за теплотрассой. Здесь снег был чище, но дорога превратилась в глиняное месиво. Виктор скользил, едва удерживая равновесие, и каждый раз, когда нога ехала, инстинктивно прижимал руку к груди, оберегая свою ношу. — Тихо, тихо, приехали почти, — шепнул он, когда щенок забеспокоился. Собственный голос показался ему чужим — хриплым, отвыкшим от ласковых интонаций. Улица Вишневая. Заборы, заборы, лай собак из подворотен. Вот он, дом семь. Зеленые металлические ворота, с которых лохмотьями слезала краска, обнажая рыжую ржавчину. За забором виднелся добротный кирпичный дом с белыми наличниками. Виктор остановился. Сердце колотилось уже не от ходьбы, а от внезапного приступа социофобии. Сейчас надо будет звонить. Кто-то выйдет. Придется говорить слова. Вдруг они не ждут? Вдруг дядя Миша перепутал? Вдруг его прогонят? Ему захотелось оставить щенка у калитки и убежать. Просто исчезнуть. Щенок завозился сильнее и вдруг лизнул его в подбородок — горячим, шершавым языком. Один раз, другой. Словно говоря: «Не дрейфь, мужик. Прорвемся». Виктор выдохнул облачко пара. Рука, словно не слушаясь команд мозга, потянулась к кнопке звонка. Он нажал. Где-то в глубине дома мелодично тренькнуло. Прошла минута. Вечность. Послышались быстрые шаги — не шаги даже, а легкий бег по деревянному настилу. Лязгнул засов. Калитка скрипнула и распахнулась. На Виктора пахнуло не весенней сыростью, а чем-то другим — сладким, ванильным, теплым. На пороге стояла девушка. Ей было лет двадцать, не больше. Светлые волосы, схваченные простой резинкой, выбивались пушистыми прядями на лоб. На ней был толстый, явно с чужого плеча свитер крупной вязки и легкая домашняя юбка. Но главное — лицо. Оно не было красивым кукольной красотой с обложек. Оно было живым. На носу, чуть сбоку, белело пятнышко муки. Глаза, цвета промытого весеннего неба, смотрели на Виктора с удивлением, но без страха. — Вы к кому? — спросила она. Голос у нее был звонкий, не «столичный», а с той мягкой округлостью гласных, которая бывает у людей, выросших в любви. Виктор сглотнул. Язык присох к небу. Он чувствовал себя огромным, неуклюжим медведем, вылезшим из берлоги не вовремя. — Я... Это... — он кашлянул, пытаясь вернуть голосу твердость. — От дяди Миши. Заболел он. Грипп свалил, ходить не может. Вот. Он распахнул куртку. Щенок, разморенный теплом, спал, уткнувшись носом в подкладку, но от потока холодного воздуха дернулся, открыл глаза и тоненько тявкнул. Девушка ахнула. Её руки взметнулись к лицу, но тут же потянулись вперед. — Божечки! — выдохнула она, и в этом слове не было ничего напускного, только чистый, детский восторг. — Принес! Я думала, забыл... Она подхватила щенка. Виктор неловко отстранился, чтобы не коснуться её, но их пальцы все равно встретились. У неё были теплые, сухие ладони, совсем не похожие на его — ледяные и шершавые. Она прижала щенка к щеке, не брезгуя ни запахом псины, ни мокрой шерстью. Щенок тут же принялся лизать её в нос, слизывая мучное пятнышко. — Аня! Кто там? — донесся из глубины двора скрипучий, властный голос. — Бабуля! Это подарок! От дяди Миши! — крикнула девушка, не отрываясь от щенка, а потом подняла глаза на Виктора. И вот тут случилось то, чего Виктор боялся и ждал всю жизнь. Она посмотрела на него. Не сквозь него, как смотрели коллеги на работе. Не с брезгливой жалостью, как продавщицы в магазине, когда он покупал пельмени по акции. Она смотрела на него с благодарностью. В её взгляде он был не «скуфом», не неудачником в грязных ботинках, а добрым вестником. Рыцарем, совершившим подвиг. — Спасибо вам, — сказала она тихо. — Вы не представляете... Вы чудо совершили. У Виктора защипало в глазах. Он списал это на ветер. — Да ладно, чего там... Пойду я. Он развернулся, мечтая только об одном: провалиться сквозь землю или убежать, чтобы сохранить это ощущение незаслуженного тепла. Но сзади