Звук был резким, требовательным. Виктор замер, перестав дышать. «Никого нет. Умер. Уеха...
Звук был резким, требовательным. Виктор замер, перестав дышать. «Никого нет. Умер. Уехал», — мысленно прошипел он, надеясь, что непрошенный гость уйдет. Но звонок тренькнул снова. Потом — стук. Настойчивый, тяжелый кулак. Виктор спустил ноги на холодный пол. Шаркая стоптанными тапками, поплелся в прихожую. Замковый язычок щелкнул неохотно, словно тоже не желал впускать внешний мир. На пороге стоял дядя Миша, сосед с третьего этажа. Вид у него был жалкий: красный, распухший нос, слезящиеся глаза, на шее — толстый вязаный шарф, из-под которого выбивался ворот застиранной пижамы. От соседа густо пахло лекарствами, потом и тем особым, кислым духом, которым пахнет в доме, где болеют старики. — Витя... Слава Богу, дома, — прохрипел сосед, хватаясь рукой за косяк. Его трясло. — Что случилось, Михал Иваныч? Скорую вызвать? — Виктор невольно сделал шаг назад, боясь заразиться. Не гриппом, нет. Чужой бедой. Дядя Миша распахнул полу старой болоньевой куртки. Оттуда, из внутреннего кармана, высунулась мокрая, дрожащая морда. Два черных глаза-бусины и розовый нос. — Витюша, выручай. Я ж обещал... Сегодня... Кровь из носу надо. Девчонке обещал, Ленке, внучке покойного Игната. Щенок это. Найденыш. Она его ждет, плачет, небось, думает, обманул дед... А я, видишь... — он зашелся в лающем кашле, согнувшись пополам. — Температура сорок. Ноги не идут. Виктор смотрел на щенка. Щенок смотрел на Виктора. — Ну так позвоните, скажите, что потом... — Нельзя потом! — дядя Миша схватил Виктора за рукав горячей, липкой ладонью. — У нее день рождения сегодня. Да и жена меня со свету сживет, если я эту скулеж в доме оставлю, у нее мигрень... Витя, тут недалеко. Частный сектор, за оврагом. Улица Вишневая, дом семь. Отнеси, а? Христом Богом молю. Внутри у Виктора все сжалось в тугой ком сопротивления. Идти? Туда, в слякоть? К незнакомым людям? Что-то объяснять, улыбаться? — Михал Иваныч, я не... — Витя! — старик сунул ему щенка прямо в руки. Виктор машинально подхватил живой комок. Тот оказался неожиданно тяжелым и горячим. Щенок пискнул и тут же, почувствовав новые руки, начал тыкаться мокрым носом Виктору в ладонь, ища защиту. — Вишневая, семь. Зеленые ворота. Скажешь, от дяди Миши подарок. Старик, не давая опомниться, уже шагнул к лифту, бормоча благодарности. Дверь лифта с грохотом захлопнулась, отрезая путь к отступлению. Виктор остался один в полутемном подъезде. Щенок пах теплым молоком и псиной. Он дрожал мелкой дробью, и эта дрожь передавалась Виктору, просачивалась сквозь кожу, раздражая и вызывая странное, забытое чувство неловкости. — Вот же удружил, — буркнул Виктор. Он вернулся в квартиру только затем, чтобы натянуть джинсы и куртку. Щенок на время сборов был водружен на диван. Он не убегал, сидел, растопырив лапы на скользком покрывале, и смотрел на Виктора с каким-то обреченным доверием. «Ну что ты пялишься? — подумал Виктор, застегивая молнию. — Несу я тебя, несу. Радуйся, чудовище». Улица встретила его сырым, промозглым ветром. Небо висело низко, серое, как грязная вата. Под ногами чавкала каша из снега и реагентов. Виктор спрятал щенка за пазуху, под куртку. Пришлось расстегнуть молнию до середины, и холодный воздух тут же лизнул шею. Но в районе солнечного сплетения происходило что-то странное. Там пекло. Маленькое живое сердце билось о его ребра — тук-тук-тук — часто-часто, сбивая его собственный, медленный, унылый ритм. Щенок завозился, устраиваясь поудобнее, и положил голову Виктору на грудь, прямо там, где под слоями свитеров и зачерствевшей души пряталось человеческое тепло. Когти слегка царапали кожу через футболку, но это была живая боль, отрезвляющая. Виктор шел быстро, глядя под ноги, чтобы не вступить в лужу. Он злился. Злился на дядю Мишу, на свою мягкотелость, на этот идиотский март. «Взрослый мужик, тридцать пять лет, иду черт знает куда с собакой за пазухой. Курьер счастья, блин». Прохожие спешили мимо, пряча лица в воротники. Никт