НЕ ЧИТАЙ ЗАПИСКИ, НАПИСАННЫЕ ТВОЕЙ РУКОЙ
НЕ ЧИТАЙ ЗАПИСКИ, НАПИСАННЫЕ ТВОЕЙ РУКОЙ Я живу один уже три года. Квартира на седьмом этаже, дверь на два замка, окна выходят во двор-колодец. Никто не может войти. Никто не может выйти. По крайней мере, так мне казалось. Всё началось с мелочей. В понедельник я нашел на кухне записку: «Не ешь это». Почерк мой. Но я ничего не писал. Подумал — забыл. Выбросил. Во вторник записка лежала на подушке: «Запри дверь на два оборота». Я проверил — дверь была заперта. Один раз. Я довернул замок до щелчка, но сердце уже колотилось. В среду я проснулся от холода. На запотевшем зеркале в ванной был отпечаток ладони. Чуть больше моей. Пальцы неестественно длинные. Я стоял и смотрел на этот след, чувствуя, как по спине ползет что-то ледяное. К четвергу записок стало больше. Они лежали везде: в ботинке, внутри холодильника, приклеены скотчем к экрану телевизора. «Он стоит за шторой». «Не смотри в окно после десяти». «Ты не один». Я перестал спать. Пил кофе литрами, ходил по квартире с ножом. Проверял шкафы, заглядывал под кровать, обшаривал каждый угол. Никого. Но записки появлялись. Каждое утро — новая. В пятницу я не выдержал. Купил диктофон. Спрятал его под подушкой, направив микрофон к кровати. Мне нужно было услышать, что происходит ночью. Может, я хожу во сне? Может, это лунатизм? Я не спал до трех утра. Потом провалился в тяжелый, липкий сон. Утром проснулся с головной болью. На тумбочке лежала записка: «Ты уже почти готов». Руки тряслись так, что я два раза ронял диктофон, пока включал запись. Первые три часа — только мое дыхание, ворочание, скрип пружин. Ничего необычного. В 04:15 раздался шорох. Звук бумаги. Скрип пера. Затем тишина. Долгая, давящая тишина. И мой голос. Но не мой. Ледяной, ровный, без эмоций. Как у человека, который читает инструкцию к прибору: — Он всё еще думает, что он главный. Ещё немного, и я смогу вытолкнуть его наружу. Тело почти готово. Осталось совсем чуть-чуть. Я выключил диктофон. Сердце бухало где-то в горле. Я хотел закричать, позвонить матери, в полицию, кому угодно. Но тут я понял кое-что гораздо более страшное. Я не помню, как включил диктофон вчера вечером. Я помню, что купил его. Помню, как прятал под подушку. Но момента, когда я нажимал кнопку записи — нет. Я посмотрел на свои руки. Они лежали на коленях. Неподвижно. И вдруг моя правая рука медленно, словно сама по себе, потянулась к блокноту на столе. Пальцы взяли ручку. Я хотел отдернуть руку. Не смог. Она начала писать. Медленно, аккуратно, моим почерком: «Теперь моя очередь». Я смотрю, как моя рука дописывает последнюю букву. Я кричу внутри себя, но рот не слушается. Рука кладет ручку на стол. Поворачивается ко мне. И я чувствую, как уголки моего рта растягиваются в улыбке, которую я не контролирую. Где-то глубоко, на самом дне сознания, я слышу свой собственный голос: — Спасибо за тело. Оно мне подойдет.