Он сунул дневник за пазуху. Вышел из хижины. Туман сгустился, стал плотнее, почти осяза...
Он сунул дневник за пазуху. Вышел из хижины. Туман сгустился, стал плотнее, почти осязаемым. Тропа — та же самая — вела обратно, вверх по склону, к дубу. Алексей шёл, и с каждым шагом что-то менялось. Не в лесу — в нём самом. Тишина перестала давить. Она стала знакомой. Привычной. Как старая одежда. У дуба он остановился. Провёл ладонью по надписи — ещё раз, медленно, будто прощаясь. Кора была всё такой же холодной. Но теперь этот холод не пугал. Он был обещанием. Лес не отпускал — он просто позволял уйти. На время. До следующего раза. Алексей вышел на опушку. Звук вернулся сразу, обрушившись на уши птичьим гомоном, шелестом листвы, далёким гулом трассы. Мир продолжал жить. Но что-то в Алексее осталось в лесу. Что-то, что помнило тропу. Что-то, что знало схемы. Что-то, что уже однажды писало дневник — пять лет назад, в хижине, у дуба, на тропе, которая начинается здесь. Он обернулся. Лес стоял — неподвижный, застывший, тёмный. И где-то в глубине, за стволами, за туманом, за тишиной, что-то ждало. Терпеливо. Вечно. Как ждёт земля под ногами. Как ждёт лес, который помнит шаги. Алексей вернётся. Он уже знает это. Не потому что хочет — потому что должен. Лес не отпускает по-настоящему. Он просто даёт время забыть. А потом — вспомнить. Дневник под кафтаном стал тёплым. Как живое. Как сердце.