СЛЕПОК
СЛЕПОК Клоны не стареют. Это Игорь понял в тот момент, когда его ладонь легла на живот Марины и не нащупала пульса. Ни удара, ни толчка, ни движения. Только тёплая, упругая плоть — точная копия его собственной, — внутри которой уже ничего не билось. Марина лежала на полу капсульного отсека. Её тело ещё держало форму, но что-то в нём уже сломалось. Слишком тихо. Не так, как должно быть. Она смотрела в потолок широко раскрытыми глазами — серыми, как у него. Одинаковыми. Клонированными. — Ты меня слышишь? — спросил Игорь. Она не мигнула. Не шевельнулась. Только губы — тонкие, идентичные его собственным — чуть дрогнули. Она была жива. Пока. Но что-то внутри уже умерло. Их вырастили из одной клетки. Один геном, одна матрица, одна ошибка. Клоны четвёртого поколения — не андроиды, не биомашины, а чистые, живые люди, отлитые в чанах биореакторов. Идеальные копии. У них не было родителей. Только серийный номер и куратор. Куратором был Григорий. Человек. Настоящий. Из плоти, которую не выращивали в чане, а рожали. С морщинами, с сединой, с правом на смерть, которого у них не было. Марина нарушила Протокол. Она отказалась идти в декомпрессионную камеру — туда, куда клонов отправляли каждые пять циклов для «обнуления памяти». Их стирали. Очищали. Возвращали к исходному состоянию, чтобы они снова были послушными, чистыми, пустыми. Она сказала Григорию «нет». Простое слово. Невозможное для клона. Григорий сделал то, что делал всегда. Он не стал вызывать службу. Он сделал это сам. Руками. Игорь слышал, как она кричала — не ртом, а всем телом. Каждая клетка её существа кричала, потому что стирание памяти — это не сон. Это смерть. Медленная. Постепенная. Слой за слоем. Игорь вбежал в отсек через минуту. Григорий уже ушёл. Марина лежала на полу, и её глаза — его глаза — смотрели в потолок. — Зачем? — прошептал Игорь. Не ей. Себе. Миру. Слова повисли в стерильном воздухе и растворились. Он знал ответ. Она хотела помнить. Всё. Каждую секунду. Каждую боль. Каждое прикосновение. Она хотела быть не копией, а собой. И за это её стирали. Игорь наклонился к ней. Их лица были одинаковыми. Зеркало. Живое и умирающее. Одно помнило. Другое — уже нет. — Я здесь, — сказал он. — Я с тобой. Её глаза чуть дрогнули. Она слышала. Ещё слышала. Он знал, что должен сделать. В её затылке — порт биологического отключения. Одно движение — и она уйдёт. Быстро. Без боли. Одна секунда — и её мозг, уже наполовину стёртый, перестанет бороться. Или он мог попытаться её спасти. Спрятать. Унести в нижние уровни, туда, где живут неучтённые, где клоны бегут от стирания и живут в канализации, старясь, болея, умирая — как люди. Но она была слишком повреждена. Половина её памяти уже стёрта. Она не выживет. — Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал он. — Но не могу смотреть, как тебя стирают по кускам. Её губы дрогнули. Одно слово. Беззвучное. «Знаю». Игорь протянул руку и коснулся её виска. Пальцы — точная копия её пальцев — легли на порт. Тёплый. Живой. Пока ещё живой. — Ты там, где память? — прошептал он. — Ты помнишь небо? Она говорила ему о небе. Однажды. На верхнем ярусе есть окно. Настоящее. Она видела его, когда её вели на стирание в первый раз. Голубое. Огромное. Живое. — Ты говорила, оно синее, — сказал он. — Я никогда не видел. Для меня синий — это цвет твоих глаз. Они гаснут. Он нажал. Марина выгнулась. Один раз. Резко. Потом обмякла. Глаза — его глаза — остались открытыми, но в них больше ничего не было. Пустота. Чистота. Обнуление. Игорь сидел на полу. Рядом с телом, которое было его телом. С лицом, которое было его лицом. С пустотой, которая теперь была и в нём. Он не заплакал. Клоны не плачут — слёзные протоки перекрыты на этапе выращивания. Но что-то внутри него — то, что было памятью, связью, братом — окончательно оборвалось. Григорий вернулся. Открыл дверь, увидел: тело на полу, Игорь рядом, пустые глаза. — Ты её отключил? — Григорий шагнул вперёд. — Без разрешения?