ПОСЛЕДНИЙ ЭТАЖ
ПОСЛЕДНИЙ ЭТАЖ Мы живём на девятом. Это не выбор — это приговор. Когда всё началось, люди бежали вниз. Логично: земля, выход, машины, дороги. Они думали, что спасаются. Они не понимали простую вещь, которую мы, выжившие, усвоили кровью: Внизу — смерть. Наверху — жизнь. Первый год я жил в подвале. Как все. Пока не понял, что подвалы — это могилы. Не потому что там темно. А потому что там слышно. Всё, что происходит наверху. Каждый шаг. Каждый крик. Каждый скрежет когтей по бетону. Мы ушли наверх. На девятый. Отрезали лестницу между восьмым и девятым. Завалили шахту лифта. Остались только мы — четверо — и небо над головой. Здесь безопасно. Здесь тихо. Почти тихо. Проблема не внизу. Проблема выше. На десятом этаже — чердак. Мы туда не ходим. Дверь заварена, заложена кирпичом, залита цементом. Три слоя. Мы сделали это в первый же месяц. Потому что слышали, что там ходит. Не «кто-то». Не «оно». Просто — ходит. Медленно, взад-вперёд, всю ночь. Шаркающие шаги по бетонному полу. Иногда — стук. Как будто кто-то стоит у двери чердака и ждёт, когда мы откроем. Мы не открываем. Мы просто живём под этим стуком. Привыкли. Как привыкают к шуму поездов у железной дороги. Вчера случилось странное. Мы сидели у окна, грелись на солнце. Настя варила суп из последней банки тушёнки. Всё как обычно. И тут Витя сказал: — Слышите? Мы замолчали. Тишина. Полная. Я понял, что не так, только через минуту. Шагов не было. Впервые за два года. Ни шарканья, ни стука. Чердак молчал. Мы переглянулись. И — я не знаю, что на нас нашло — мы пошли наверх. Впервые. Отковыряли цемент, разобрали кирпич, сняли засов. Дверь открылась легко. Чердак был пуст. Пыль, старые ящики, паутина. Никаких следов. Никаких вещей. Ничего. Мы стояли и смотрели. И тут Настя сказала тихо: — А где... тот, кто ходил? Витя пожал плечами: — Может, ушёл. Мы спустились вниз. Закрыли дверь. Но не стали заваривать — зачем, если там пусто? Вечером мы сидели у окна, ели суп. Смеялись. Впервые за долгое время — легко. А потом я услышал. Не сверху,а снизу. Шаги. Медленные. Шаркающие. По лестнице. Между восьмым и девятым. Там, где мы отрезали пролёт. Шарк. Пауза. Шарк. Я посмотрел на Витю. Он побледнел. Настя уронила ложку. Мы все поняли одновременно. Оно не ушло с чердака. Оно ждало, пока мы откроем дверь. И пока мы стояли там, наверху, глядя в пустоту, оно спустилось. Прошло мимо нас. Вниз. Туда, где мы думали, что безопасно. Теперь оно под нами. И шаги всё ближе. Мы сидим в углу, прижавшись друг к другу. Свет выключен — оно не любит свет, мы это знаем. Дверь заперта. Но замок — не цемент. Замок — это просто замок. Шаги на площадке. Остановились. Тишина. Потом — стук. В нашу дверь. Три раза. И голос. Хриплый, чужой, но знакомый. Голос, который я слышал каждый день своей жизни до конца мира: — Сынок. Открой. Это я. Мой отец умер три года назад. В первый день. Внизу. Я сам видел, как его разорвали. Но я всё равно сижу и слушаю. И моя рука тянется к замку.