ОБРАТНАЯ ПОРОДА
ОБРАТНАЯ ПОРОДА Денис поднял руку к лампе. Под кожей предплечья проступила сетка — тёмная, почти чёрная, ветвистая, как корни мха на камне. Вера говорила про это ещё три недели назад. Говорила ровным, сухим голосом, без паники, без надрыва — как диктует показания приборов. Это не инфекция. Не паразит. Керит-7, материал, ради которого их забросили на Квавар, в шахту глубиной четыреста метров, — этот материал прорастал в живую ткань. Медленно. Неотвратимо. Клетка за клеткой заменяя углерод на кремний, белок на кристаллическую решётку. Денис провёл ногтем по сетке. Под пальцем было твёрдое. Кость? Нет — кристалл. Его собственное предплечье твердело, превращаясь в породу. Вера нашла это первой. Порезала ладонь о породу, рана затянулась за четыре минуты. Новая кожа была серой и гладкой, как полированный сланец. Вера показала ему ладонь. Сказала: «Скорость замещения растёт». Больше ничего. Никаких слёз, никаких реплик о Боге или судьбе. Просто данные. Спутниковый ретранслятор молчал шестой месяц. Не сломался — именно молчал, будто кто-то аккуратно вынул из него голос. Денис проверял канал каждое утро. Тишина. Даже помех не было, и это пугало сильнее, чем треск. Мёртвый эфир — словно пространство вокруг станции всосало все волны. Рельсовый модуль — единственный, способный дотянуть до орбитальной станции — требовал двух исправных рук для ручной стыковки. Руки Дениса ещё работали. Ладони — нет. Пальцы правой срослись в единый окаменевший блок, серый и шершавый. Левая держала ещё, но по утрам Денис не мог её сжать. Просто не мог — мозг посылал команду, мышцы не отвечали. Мышц там уже не было. Вера подошла. Приблизилась беззвучно — босиком, потому что обувь давила на изменившиеся стопы. Её лицо осталось прежним, почти. Глаза — карие, тёплые, живые — были единственным, что ещё принадлежало человеку Вере Соколовой. Остальное — шея, ключицы, руки до локтей — покрылось тем же узором. Серая чешуя, тусклая, матовая, с прожилками рудого блеска. — Керит реагирует на тепло, — сказала Вера. — Чем выше температура, тем быстрее замещение. Денис молчал. Если снизить температуру в станции до нуля — процесс замедлится. Но не остановится. Ничто его не остановит, потому что керит-7 не живой и не мёртвый. Он просто есть. Как радиация. Как гравитация. — Терморегулятор я починила, — Вера кивнула в сторону щитовой. — Можем держать минус пять. Хватит на восемь месяцев. Может, девять. Рельсовый модуль рассчитан на шесть. Через шесть месяцев прибудет грузовой зонд с продовольствием. Без экипажа, автоматический. Зонд не заберёт людей — не предусмотрен для этого. Но через двенадцать месяцев должен прийти корабль с заменой. Восемь месяцев минус пять. Двенадцать до корабля. Четыре месяца разницы. Четыре месяца без тепла, без света, без движения. Денис посмотрел на свои руки. Правая — камень. Левая — почти. — Можем отключить свет, — сказал Денис. — Терморегулятор сожрёт меньше энергии. Вера кивнула. Опустила взгляд на его руки. — Денис. — Да. — Я не помню, как выглядит солнце. Не сейчас. Не могу вспомнить. Вот уже неделю не могу. Голос Веры был ровным. Тот же сухой тон. Но в карих глазах что-то дрожало — не слёзы, нет. Что-то более хрупкое. Трещина в льду, которую не видно, пока не провалишься. Денис хотел сказать: жёлтое, большое, жжёт глаза. Но слова не шли. Не потому что не хотел. Потому что между мыслью и ртом пролегла тонкая серая прослойка, и язык двигался всё медленнее, и вкус во рту был вкусом мела и железной пыли. Тишина в станции была не пустой. Она была вязкой, как сироп. Денис слышал собственное дыхание — сиплое, шершавое, с хрустом, словно лёгкие потирались друг о друга. Хруст в груди. Керит добрался до рёбер. Вера взяла его левую руку. Её пальцы были твёрдыми и холодными, как рукоятка молотка. Она сжала — не больно, крепко. Камень держал камень. — Восемь месяцев, — повторила Вера. — Или меньше, — ответил Денис. Голос был чужой. Сухой. Скрип мела по доске.