Я БУДУ ЕСТЬ ТВОЮ МОЛИТВУ
Я БУДУ ЕСТЬ ТВОЮ МОЛИТВУ Отец Игнатий держал Петра за горло четверть часа. Мальчик не сопротивлялся. Только смотрел. Глаза были чистые, как ключевая вода. И это пугало сильнее любых конвульсий. — Скажи имя, — прохрипел священник. — Скажи, и я отпущу. Пётр улыбнулся. Улыбка заняла слишком много места на лице. Углы губ ушли за пределы возможного. Кожа натянулась, лопнула у уголков. Сукровица потекла по подбородку. — Ты держишь не меня, — ответил мальчик голосом матери. — Ты держишь ту, кого не успел спасти. Игнатий разжал пальцы. Пётр упал на пол. Тело выгнулось дугой. Позвоночник трещал, как лёд на реке. Изо рта пошла пена. Белая. Густая. С запахом ладана. Двенадцать лет назад Игнатий служил в деревенском приходе. Мать Петра, Анастасия, приходила на исповедь. Молчала. Плакала. Уходила. На тринадцатой исповеди сказала: «Он растёт во мне. Не ребёнок. Он. И я не могу его выносить». Игнатий не поверил. Отправил её домой. Через месяц она родила. Через два — повесилась. В петле её тело весило слишком мало. Как будто внутри не осталось ничего. Мальчика отдали в приют. Игнатий уехал. Забыл. Пытался забыть. Теперь Пётр лежал на полу церковного подвала. Свечи оплывали. Воск стекал на каменный пол. Капли застывали в форме ладоней. Тянулись к мальчику. — Зачем ты пришёл? — спросил Игнатий. Пётр сел. Медленно. Позвонки хрустели по одному. Как чётки. Голова повернулась первой. Тело догнало. — Ты сам меня позвал, — сказал он. Голос был его собственный. Детский. — Ты молился. Каждую ночь. Просил прощения. Я пришёл дать его. — Ты не можешь дать прощение. — Могу. — Пётр встал. Ростом он был теперь по грудь Игнатию. Хотя вошёл в подвал по пояс. — Я — то, что осталось от Анастасии. Её последняя мысль. Она думала обо мне. Не о тебе. Обо мне. И я вырос. Игнатий схватил крест. Направил на мальчика. Тот рассмеялся. Смех шёл из горла, но отражался от стен. Не эхо. Хор. Многоголосый. — Ты думаешь, он меня жжёт? — Пётр шагнул ближе. — Больно? Мне больно. Всегда. Ты знаешь, каково это — родиться из мысли? Не из плоти. Из последнего «прости» самоубийцы? Я — незаконченная молитва. Недосказанное. Я голоден. Игнатий отступил. Спина коснулась стены. Камни были тёплые. Живые. Они пульсировали в такт его сердцу. — Что ты ешь? — спросил он. — Тех, кто молится, — ответил Пётр. — Ваши молитвы — это плоть. Ваши «Господи, помилуй» — это мясо. Я жую их. Глотаю. И становлюсь больше. Свечи погасли. Все сразу. Темнота была плотной. Как утроба. Игнатий слышал, как мальчик подходит. Шаги были влажные. Босые ноги шлёпали по воску. — Ты будешь моей последней трапезой, — сказал Пётр. — Ты молился громче всех. Двенадцать лет. Каждую ночь. Я слышал. Я ждал. Я рос. Рука коснулась лица Игнатия. Маленькая. Детская. Холодная. Пальцы вошли в кожу, как в мокрую глину. Священник не кричал. Не мог. Горло сжалось. Молитвы, которые он читал всю жизнь, поднялись из груди и ушли в ладонь мальчика. Как пар. Как дыхание. Пётр ел. Медленно. Со вкусом. Он жевал слова «Отче наш», «Богородице Дево», «Символ веры». Проглатывал псалмы. Игнатий слабел. Кости становились лёгкими. Пустыми. Последним мальчик выпил «Господи, прости меня, грешного». Это было любимое блюдо. Тёплое. Свежее. С кровью. Игнатий осел на пол. Глаза ещё видели. Уши ещё слышали. Но внутри была тишина. Абсолютная. Как в храме, из которого ушёл Бог. Пётр вытер губы. Кожа на его лице разгладилась. Он стал выше. Плечи раздались. Черты лица поплыли, меняясь. Через минуту перед Игнатием стоял он сам. Отец Игнатий. Точная копия. Только глаза были другими. Чёрными. Без зрачков. — Теперь я буду служить, — сказал мальчик голосом священника. — Ты был плохим пастырем. Я буду лучше. Я буду есть их молитвы прямо из горла. Быстрее. Эффективнее. Он наклонился. Поднял крест. Надел на шею. Крест зашипел, впился в кожу. Мальчик не дрогнул. Только улыбнулся. Знакомо. Как Анастасия. Перед тем как уйти.