МЯСО
МЯСО Кислота в трубках жизнеобеспечения шипела, как жир на раскалённой плите. Костя лежал в ложементе, пристёгнутый ремнями, и смотрел, как за бортом медленно проплывает то, что ещё утром было газовым гигантом. Планета не разлетелась. Она пережёвывалась. Полосы облаков сжимались, темнели, превращаясь в тягучую бурую массу. Внутри неё что-то двигалось — не корабли, не обломки. Оно перекатывалось волнами, оставляя после себя идеально ровные борозды. Лена не отрывалась от сенсорной панели. Руки дрожали мелко, как у человека, слишком долго державшего холодный металл. — Температура поверхности упала до двухсот. Атмосфера исчезла. Магнитное поле отсутствует. — Скажи, что там. Она обернулась. Глаза красные, зрачки расширены так, что радужка почти не видна. — Это не разрушение. Это переработка. Оно забирает всё. Газы, металлы, тепло. Оставляет только структуру. Понимаешь? Оно строит что-то внутри планеты. Из неё самой. Костя расстегнул ремни. Подошёл к обзорному экрану. Увеличение выхватило участок поверхности. В глубине бурой массы проступали линии — длинные, ветвящиеся, как корни. Они пульсировали. Медленно, ритмично, будто планета обзавелась сердцем и теперь пыталась им дышать. — Мы должны уйти, — сказал он. Голос прозвучал чужим. — Двигатели мертвы. Ты сам подписывал акт. — Тогда передатчик. — Мёртв. Всё, что было снаружи, мёртво. Мы внутри. И оно внутри. Костя не понял последнюю фразу сразу. Понял через минуту, когда панель диагностики показала красные огни по всему корпусу. Обшивка нагревалась. Не извне. Изнутри. Металл под ногами стал тёплым, затем горячим. Запахло горелой резиной и чем-то сладким, приторным, как разлагающийся белок. Лена отошла от панели, прижалась спиной к переборке. По её лицу текли слёзы, но не было ни всхлипов, ни дрожи в губах. Просто влага из глаз, без выражения. — Я вижу их, — произнесла она. — В стенах. Прямо сейчас. Костя обернулся. Переборка, к которой она прижималась, начала набухать. Металл вспучивался изнутри, как кожа под давлением. Из трещин, расширяющихся с тихим скрежетом, выползало нечто. Не щупальца, не провода. Волокна. Плотные, розовато-бурые, они оплетали переборку, тянулись к потолку, прорастали в вентиляцию. В местах, где волокна касались друг друга, возникали утолщения, похожие на суставы. Они сгибались. Медленно. С хрустом. — Это не оно снаружи, — голос Лены сорвался в хрип. — Это оно везде. Планета была только первым куском. Мы — второй. Костя схватил её за руку, потащил к шлюзу. Бессмысленно, но тело требовало движения. За спиной раздался звук — влажный, чавкающий. Переборка лопнула. Волокна хлынули в отсек, заполняя пространство, стелясь по полу, по стенам, по потолку. Они не искали их. Они просто росли, подчиняясь ритму, который теперь звучал отовсюду — низкий, утробный, будто сама вселенная переваривала собственные внутренности. Лена упала. Волокна оплели её ногу, потянули. Она не кричала. Смотрела на Костю, и в её взгляде было что-то, чего он не мог прочитать. Не страх. Не боль. Что-то древнее, как будто она узнала эти волокна. Как будто ждала их. Костя рванул к шлюзу. Дверь не открылась. Панель управления покрылась тонкой сеткой из живых нитей, пульсирующих в такт с остальными. Он ударил по ней кулаком. Раз, другой. Нити разорвались, брызнув чем-то тёмным и тёплым. Дверь дёрнулась, пошла в сторону, открывая путь в коридор. Коридор был неузнаваем. Пол, стены, потолок — всё превратилось в единую массу. Волокна переплелись, образовав нечто похожее на внутренности. Костя ступил на эту поверхность. Она подалась, облепила ботинки. Каждый шаг отзывался хлюпаньем и тонким писком — будто под ногами лопались крошечные лёгкие. В конце коридора был выход. Внешний люк. Он ещё держался, ещё сохранял форму. Костя почти добрался до него, когда стены сомкнулись. Не резко. Медленно, с той же утробной неспешностью, с которой всё здесь происходило. Волокна обняли его. Тёплые. Почти нежные. Они не рвали, не давили. Они вплетались. В кожу, в мышцы, в кости. Он открыл рот, но