СЕДЬМАЯ ЩЕЛЬ В БЕТОНЕ
СЕДЬМАЯ ЩЕЛЬ В БЕТОНЕ Цементная пыль забивала лёгкие. Воздух здесь имел вкус старой крови и мокрого пепла. Стены — серые, шершавые, покрытые бурыми потёками — смыкались на расстоянии вытянутой руки. Потолок давил сверху, низкий, готовый вот-вот треснуть и обрушить на голову тонны мёртвого камня. Костя сидел на корточках, прижавшись спиной к холодной стене. Ладони — в ссадинах, ногти обломаны до мяса. Каждый вдох отдавал в рёбрах тупой болью. Рядом, свернувшись клубком, лежала Вера. Её губы потрескались, веки полуприкрыты. Из угла рта тянулась тонкая нить слюны, смешанной с кровью. Никаких звуков снаружи. Только глухое, ритмичное гудение — низкое, как предсмертный стон трансформаторной будки. Оно шло отовсюду и ниоткуда. От него ныли зубы. Костя провёл рукой по стене. Бетон. Шов. Ещё шов. Он считал их. Сбился на девятнадцатом. Начал заново. Снова сбился. Вера застонала. Глаза открылись — мутные, как стоячая вода. — Пить, — прошелестела она. Фляга пустая. Костя перевернул её — ни капли. Металлический запах. — Скоро, — выдавил он. Горло сжалось, слово вышло хриплым. Она закрыла глаза. Грудь поднималась тяжело, с хрипом. Костя смотрел, как вздымается её рёбрами обтянутая кожа, и считал вдохи. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять. Гудение усилилось. Стены задрожали. Пыль посыпалась с потолка, тонкая, серая, как прах из перемолотых костей. Костя вжался в стену. Вера дёрнулась, ногти заскребли по бетону, оставляя белые борозды. Потом всё стихло. Снова только гудение. Ровное. Бесконечное. Костя поднялся. Ноги не держали — пришлось опереться на стену. Он пошёл вдоль неё, переставляя ладони, шаря по швам. Пальцы наткнулись на углубление. Не шов. Щель. Узкая, вертикальная, чуть шире ладони. За ней — темнота, густая, как дёготь. Оттуда тянуло холодом и чем-то сладковатым, приторным. Запах разложения, смешанный с мёдом. Костя отшатнулся. Ладонь саднило. Он посмотрел на неё — кожа покраснела, вздулась волдырями. Как от ожога. Хотя холод из щели леденил кости. Вера кашляла. Мокро, надрывно. Костя вернулся к ней. На губах у неё пузырилась розовая пена. — Там щель, — сказал он. — Может, выход. Она посмотрела. Долго, не мигая. Потом покачала головой. Медленно, едва заметно. — Не выход, — прохрипела. — Я видела. Там... оно дышит. Костя не спросил, что именно. Не хотел знать. Но слова уже повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Он сел рядом. Спиной к стене. Плечом к её плечу. Она была холодная. Как бетон. Как воздух. Как всё вокруг. Гудение сменило тон. Стало выше. Тоньше. Как комариный писк, только в тысячу раз громче. Костя зажал уши ладонями. Не помогло. Звук шёл изнутри. Из костей. Из зубов. Из глазниц. Вера закричала. Коротко, оборванно. Костя обернулся. Она смотрела на щель. В щели что-то двигалось. Медленно. Текло. Как смола. Как кровь. Как время. Костя вцепился ей в плечо. Дёрнул. Она не сопротивлялась. Просто смотрела. Глаза широкие, зрачки — во всю радужку. — Не смотри, — прошипел он. Она не слышала. Или слышала, но не могла отвести взгляд. Что-то в щели смотрело в ответ. Не глазами. Чем-то другим. Чем-то, что не имело названия. Костя зажал ей глаза ладонью. Она задрожала. Всё тело — как натянутая струна. Потом обмякла. Тяжело, разом. Голова упала на грудь. Он убрал руку. Вера не двигалась. Грудь не поднималась. Только тонкая струйка крови из носа. Тёмная, почти чёрная. Костя прижал её к себе. Крепко. Как мог. Она остывала. Быстро. Слишком быстро. Как будто холод из щели выпивал остатки тепла. Гудение стихло. Тишина обрушилась на плечи, тяжёлая, как могильная плита. Только капли. Редкие. Гулкие. Где-то в глубине бетона. Костя смотрел на щель. Темнота в ней сгустилась. Стала плотной. Осязаемой. Она ждала. Терпеливо. Вечно. Он закрыл глаза. Вера всё ещё была в его руках. Холодная. Тяжёлая. Мёртвая. А щель дышала. Медленно. Ровно. Как спящий зверь. Костя открыл глаза. Посмотрел на неё. Долго. Потом отпустил Веру. Осторожно, как можно бережнее, положил на пол. Руки дрожали.