ПОИГРАЙ СО МНОЙ
ПОИГРАЙ СО МНОЙ Шкаф стоял в спальне — огромный, тёмный, дубовый, во всю стену, от пола до потолка. Виктор измерил его в первый день: два метра десять в высоту, полтора в ширину, и когда грузчики попробовали вынести — не прошёл. Ни в дверь, ни в окно, ни в лестничный проём. Так и остался. Прежние хозяева — супруги лет пятидесяти, с бегающими глазами и дрожащими руками, — отдали ключи быстро, не торгуясь, и ушли, не оборачиваясь. На вопрос о шкафе мужчина вздрогнул, женщина прижала ладонь ко рту. «Оставьте. Он не мешает», — сказали они и захлопнули дверь. Виктор не верил в предрассудки. Он разложил вещи, повесил полки, поставил кровать у окна. Шкаф остался в углу — тёмный, молчаливый, с резными дверцами и потускневшими ручками. Он пах старым деревом, пылью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как засохшие цветы. Виктор открыл его один раз: внутри пусто, только вешалка для пальто, погнутая, и на дне — тёмное пятно. Он закрыл дверцы. Решил, что потом разберётся. Потом. Первые пять дней прошли спокойно. Он работал, готовил, спал. Шкаф стоял. Иногда ночью — Виктор не придавал этому значения — ему казалось, что в спальне кто-то дышит. Тихо. Ровно. Но он списывал это на шум в трубах, на ветер, на старый дом. На пятый день он лёг поздно — устал, голова гудела, глаза слипались. Он не заметил, как заснул. Не заметил, как дверцы шкафа — те самые, резные, с потускневшими ручками — дрогнули. Медленно. Со скрипом. Открылись. Девочка вышла тихо. Ей было года три, не больше — маленькая, худенькая, в короткой ночной рубашке, заляпанной бурыми пятнами. Волосы слиплись, лицо — бледное, восковое, с синими губами. На руках, на ногах, на шее — порезы. Длинные, глубокие, с запёкшимися краями. Из-под рубашки сочилась кровь — тёмная, густая, и там, где капли падали на пол, пол шипел. Девочка держала плюшевого мишку — серого, с оторванным ухом, с вытекшими глазами. Она подошла к кровати. Остановилась. Протянула мишку. — Поиграй, — сказала она. Голос — тонкий, детский, но с хрипом, с бульканьем, как будто в горле стояла вода. Виктор проснулся. Открыл глаза. Увидел. И закричал. Крик вырвался из него сам — дикий, рваный, на пределе. Он отшатнулся, упал с кровати, вжался в стену, и стена была холодная, влажная, как лёд. Девочка стояла. Смотрела. Из её глаз — пустых, чёрных, без белков — потекли слёзы. Не прозрачные. Красные. Густые. Кровавые. Они стекали по щекам, капали на мишку, на рубашку, на пол. Девочка всхлипнула. Тихо. Горько. Как обиженный ребёнок. — Ты не хочешь? — спросила она. — Никто не хочет. Она повернулась. Медленно. Пошла к шкафу. Ноги её — босые, в порезах — оставляли на полу следы. Тёмные. Влажные. Она шагнула внутрь, и дверцы — те самые, резные — сомкнулись за ней. Щёлкнула ручка. Скрипнула вешалка. Тишина. Виктор не спал до утра. Сидел у стены, смотрел на шкаф, и сердце — он слышал это отчётливо — билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Утром он вскочил. Подбежал к шкафу. Распахнул дверцы. Внутри — пусто. Вешалка. Пятно на дне. Ни следов, ни крови, ни мишки. Он опустился на пол. Провёл ладонью по половицам. Сухо. Чисто. Он позвонил бывшим хозяевам. Те не удивились. Женщина заплакала в трубку, мужчина говорил глухо, с паузами. Пятнадцать лет назад, сказали они, здесь жила девочка. Юля. Три года. Мать уходила на работу, оставляла её одну. Однажды вернулась — Юля лежала в спальне. Изнасилованная. Убитая. Порезы по всему телу. Мать не выдержала — повесилась в той же комнате. Через неделю. На той же вешалке. В том же шкафу. С тех пор — не продавалось. Никто не жил дольше недели. Все слышали. Все видели. Все уходили. Виктор выбросил шкаф на следующий день. Вызвал бригаду, заплатил вдвое, и шкаф — огромный, дубовый, двухметровый — разобрали на части, вынесли, сожгли за городом. Он освятил квартиру. Пригласил батюшку, купил иконы, поставил свечи. Кропил углы святой водой, читал молитвы, не спал три ночи. На четвёртую — заснул. Крепко. Без снов. Без шкафа. Без девочки.