Как полюбила? Мы тогда валетом лежали на дне воронки. Прямо перед моим лицом его грязны...
Как полюбила? Мы тогда валетом лежали на дне воронки. Прямо перед моим лицом его грязные сапоги. Я отвернулась и посмотрела на небо. Удивительно, кругом война, взрывы, гарь, люди умирают, а оно такое чистое и голубое, почти прозрачное. Смотрит на нас с высоты своей небесной и думает, наверное, что мы глупые люди. Радоваться жизни надо, а мы в пропахшей гарью воронке лежим. Я поглядела на него. А ты знаешь, он красивый был. Как артист. Я подумала ещё тогда, что такого не убьют. Не смогут. Война же тоже женщина, хоть и тетка злая... Мне его почему-то жалко стало. Я говорю ему, - А у вас один сапог кашу просит, - и дотронулась рукой до подошвы. А он, наверное, почувствовал мой взгляд и моё прикосновение и подобрал ноги. Засмущался. И ещё "Дурa" сказал, но по-доброму как-то сказал, а я и засмеялась. Так и лежал, дурaчoк, в неудобной позе. А я ему говорю: «Я институт не закончила. Не успела. Попросилась на фронт». А он молчит. Слушает, значит. Я потом много еще чепухи всякой наговорила. Про школу, про двор, про войну. Это, как говорили в институте, посттравматический синдром был. Вроде, легче становится, когда выговариваешься. А он вдруг спрашивает: «Вы всегда такая болтунья?» Представляешь, я и болтунья! Слово-то какое чудное выдумал. - Нет, - говорю, - не всегда, только когда кровь вижу. А он удивляется и говорит: «Зачем же вы, девушка, в санитарки пошли, раз крови боитесь?» Я ему отвечаю, что не боюсь вовсе, но только не знаю, как долго смогу прожить, потому что кровь это моя, и она течёт и течёт, и никак не останавливается. Я уж и ватой рану залепила, а она все равно идёт. Он сорвался, как чумной, закопошился возле меня, осмотрел быстро и гимнастёрку принялся рвать, там, где рана. Он бинты вскрывает, а я рассматриваю его. И чувствую, что нравится он мне ещё больше. Вот дурёха была, мне помирать скоро, а я влюбилась... Я говорю ему: «А ты бы мог полюбить меня?» А чего стыдится перед смертью-то... Я жду, а он как будто не слышит. И даже боится посмотреть мне в глаза. Приятно было. Кругом война, а за тобой ухаживают. Я ему говорю опять: «Вы не очень мне гимнастёрку рвите, старшина не даст новую. Так и похоронят в рваной. Некрасиво будет, я же девушка всё-таки». А он вдруг остановился и впервые посмотрел на меня долго так, как запомнить хотел. Прямо в глаза смотрит и молчит. Только губы сжал. - Хорошо, говорит, так вместе нас и похоронят. Вас в рваной гимнастёрке, а меня в рваных сапогах! Потом тащил на себе ползком через всё поле. Не подняться, подстрелили бы обоих. А я, дурёха, прижалась к его спине и про боль забыла. И мысли совсем другие одолевают, женские, не про войну. Чувствую его тело сильное, как мышцы его ходят под гимнастёркой, вдыхаю его запах терпкий и чувствую мой он, мой. Как умирать не хочется, мамочка моя... Смешно всё получилось, не я его тащила, а он меня. Никудышная из меня санитарка получилась. Потом лазарет, рана, слава богу, не сильная была. Он навестить раза два приходил. Некогда было. Всё время наступали. Букетик оставлял на окне каждый раз. А дальше война разбросала. Он писал какое-то время, а потом перестал. Я ждала сначала сильно, переживала, а потом успокоилась. Знала, что живой, всем нутром чувствовала. Говорят, когда сильно любишь, бывает так. Просто таких, как я, у него много могло быть. Потом после войны уже почти год прошёл. Я в институт вернулась. Лекция закончилась, я выхожу из аудитории, а он ждёт меня. Стоим и молчим, как дурaки. Он в гимнастерке солдатской и сапогах. Я говорю ему: «У вас сапог скоро каши попросит...» А он говорит, дурa ты... По-доброму так сказал. Я всё поняла. Ещё сказал, что искал долго. Хорошо название института запомнил. Это потом выяснилось, почему не писал. Ранение, плен. Цветочки ещё принёс и сказал, что тогда, на поле, не решился сказать, что лежал и благодарил войну, что свела нас в воронке. Я стояла, прижавшись к нему, и вдыхала запах его родной. Война, а мы влюбились... ©с просторов интернета Александр Штейн