Старик помолчал и добавил:
Старик помолчал и добавил: — Дочка, неужто ты меня не узнала? А ведь ты дольше всех стоишь рядом со мной и чистишь подсвечник. Свечей возле ставят очень много. Вася растерялась. А старик добавил: — Я — Иоанн Милостивый. Это ко мне приходят все голодные и обездоленные, а уходят с благодатью и благословением. Васю охватил настоящий страх. Как он попал сюда без ключа? Как знает про неё всё? — Дочка, — произнёс он негромко, — ты одна этот мир не спасёшь. Подумай хорошенько, верни всё людям. И снова бросил взгляд на шкаф. Васька вдруг сорвалась с места и бросилась к шкафу. Дверцы распахнулись сами, и на пол посыпались купюры самых разных достоинств. — Нет‑нет, это на дело! — выпалила она. — Я ещё наберу, обязательно. Буду помогать, всё изменится к лучшему — и для бедных, и для голодных. Справлюсь сама, и всё будет как надо! — Как хочешь. Только знай — это всё сгорит. Васька зажмурилась изо всех сил. А когда открыла глаза — старика уже не было. — Привиделось… — тихо выдохнула она. Она медленно добрела до кровати, натянула одеяло на голову и проспала так до самого утра. На следующий день Васька всё‑таки отправилась в храм — только в другой. В тот, прежний, ей не хотелось возвращаться: лишние вопросы про деньги были ей совсем ни к чему. Переступив порог, она застыла на месте. Прямо посреди храма стояла большая икона. И с неё смотрел тот самый старик — вылитый, до мельчайших черт, — который приходил к ней накануне. Выяснилось, что в этот день чтили память Святителя Иоанна Милостивого. Прихожане подходили, прикладывались к образу, а Васька стояла как вкопанная и не могла сделать ни шага. И вдруг завыла сирена. Пожарные машины одна за другой проносились мимо. Васька бросилась бежать — и сердце сжалось: горела её квартира. Она рвалась сквозь толпу, но люди держали её, не пускали. Огонь потушили. Странное дело — в квартире выгорел только шкаф. Тот самый. Васька рыдала, не сдерживая слёз, со злостью обрушившись на всех, кто когда‑либо приносил ей деньги «на доброе дело». Называла каждого по имени, говорила, что из‑за них мир не станет лучше, а нуждающихся станет только больше. Не от души, мол, жертвовали. Вот и сгорело всё. Когда все разошлись и Васька вынесла остатки шкафа на свалку, у двери она неожиданно увидела отца Александра. Священник стоял с двумя тяжёлыми пакетами продуктов. Васька прищурилась недоверчиво. — Что, пришли читать нотации? Уже все в курсе про шкаф с деньгами? — Какой шкаф? — искренне удивился он. — Ваш Иоанн приходил! Тот самый, с иконы! Ещё милостивым себя называет, а сам угрожал — мол, не раздашь, так всё сгорит. А я ведь копила не ради себя, всё на благо — таких как вы ограждала от жадности и зажиточной жизни. А этот ваш Милостивый взял и сжёг. Вот и вся его доброта. Отец Александр привычно качнул головой. Улыбка у него была тёплая, взгляд — куда‑то вдаль. — Ну раз у тебя к нему вопросы — пойдём, разберёмся вместе. — А пойдём! — тут же согласилась Васька. Она рубанула с плеча, не терпя возражений. — Я скажу ему всё прямо в лицо, пусть знает, какой он на самом деле милостивый. Вот, смотрите, — трясла она обгоревшими остатками купюр перед всеми, кто оказался рядом. Несмотря на поздний час, в храме было не протолкнуться. У иконы Иоанна Милостивого выстроилась длинная вереница нищих. Васька никак не могла взять в толк, зачем они сюда пришли и чего вообще ждут от этого старика на потемневшем образе. Когда очередь наконец дошла до неё и она уже открыла рот, чтобы выдать всё, что накопилось, что‑то внутри вдруг оборвалось. Ноги её не держали, тело обмякло, и она осела прямо на пол. Нищие сгрудились вокруг: кто‑то тряс её за плечи, кто‑то плескал водой в лицо, кто‑то хлопал по щекам. Васька очнулась. Только это была уже совсем другая Васька — не та, которую знали люди, и не та, что собиралась спасать весь белый свет. — Я видела, — тихо проговорила она, и в голосе не было ни капли прежней бравады. — Я всё видела...