ОНИ БЫЛИ УВЕРЕНЫ, ЧТО Я НИЧЕГО НЕ СЛЫШУ...
ОНИ БЫЛИ УВЕРЕНЫ, ЧТО Я НИЧЕГО НЕ СЛЫШУ... Чужая злая воля Они были в купе вдвоём и говорили об убийстве. Убить должны были меня. Они говорили спокойно, словно речь шла об усыплении чужой больной собаки. Догадывались ли они, что я их слышу? Нет, они были уверены, что я ничего не слышу. Но я слышал всё... Его не интересовали детали убийства, его не интересовало, кто будет это делать, он вынес приговор, и для него мелочи предстоящего не имели значения. Она же знала, что ей придется участвовать в этом, её била дрожь, и я это чувствовал. Он в который раз объяснял ей, почему я не должен был существовать. Она соглашалась, но как-то не очень уверенно, словно чего-то недопонимала. Иногда мне казалось, что говорят не обо мне, а о каком-то действительно бесполезном и совсем не нужном в этом мире человеке. Они решили мою судьбу, определив срок моей жизни. Имели ли они на это право? Почему работу Бога они взяли на себя? Я ничего не мог: не мог убежать, не мог позвать на помощь, не мог объяснить им чудовищность их решения, не мог… не мог… не мог… Они были уверены в своей безнаказанности, и я знал, что это не первое их убийство. Я знал многое из того, что было и что будет. Я знал, что это моё знание, останься я жив, исчезло бы из моей памяти, исчезло бы незаметно и для них, и для меня. Мой внутриутробный путь остался бы вне памяти этого мира, сброшенный, словно ненужный груз, в прошлое. Я знал, что мы едем в город — город, где убивают детей. Разве мы виноваты? ПОЧЕМУ я ещё на что-то надеюсь, даже слыша металл в его голосе? Может быть, потому, что чувствую её нерешительность? Но я ведь знаю свой срок, так почему, почему я надеюсь? Может, и Бог, послав меня к ним и тоже зная мой срок, на что-то, как и я, надеялся? Ведь сколько людей осталось жить, хотя их тоже хотели умертвить! Ведь и они сами оставили жить мою старшую сестру! Почему? Как они решают, кому жить, а кому умереть? А ведь я уже сейчас знаю, что через несколько лет моя сестра погибнет, и они останутся одни, потому что родить моя мать больше не сможет. Но как, как мне сказать им об этом? — Да что ты переживаешь? — раздраженно сказал он. — Разве мы виноваты? — А кто? — Жизнь такая. Где жить, что есть? Хочешь, чтобы он донашивал чьи-то вещи и рылся в помойках? Чужая злая воля… Чужая злая воля была сильнее их. Они, сами того не ведая, выполняли её. Они уже знали, что для ребёнка нужны условия и их труд. Чужая воля диктовала им свои условия жизни, а труд — это ведь отнятое удобное безделье. Они, думая о секундах, решали вопросы вечности. Они ещё не понимали, что моя жизнь — это их протест злой воле и борьба с ней, а смерть — её торжество. Они ещё не чувствовали, что убийство своего ребёнка ценно для чужой злой воли так же, как и убийство своего родителя. Они не догадывались, что труд отнимет не только удобства, труд отнимет и время для плохого, а значит, сделает их лучше. — Хочешь, чтобы его унижали только потому, что он нищий, — продолжал он, — чтобы он завидовал тем, кто может вдоволь поесть? — Но ведь должны мы когда-нибудь жить лучше, богаче. — Нет. Так было всегда: богатые и бедные, сытые и голодные, счастливые и несчастные. Я это тоже знал. Так было во все времена. Всегда были мудрые и глупые, послушные и непокорные, великие и бесцветные. Природа человека не изменилась. Но почему же тогда древние давали жизнь всем потомкам, и только Судьба решала, какому зерну упасть в землю, а какому – на камень? Неужели они были глупее? Вряд ли… Они знали главное, чувствовали, чего стоит каждая жизнь, чего стоит каждый прорыв ее из клетки в разумное существо, сколько борьбы, чуда, сомнений и надежд сжато в беременности женщины! Сколько побед и поражений развития Жизни! Лучше бы мы были животными или растениями ПОЕЗД остановился, и они понесли меня туда, где убивают детей. Мы шли недолго, но я чувствовал, как она дрожит все сильнее и сильнее. Я попытался выбраться из плена, но ничего, конечно, у меня не получилось.