Я смотрю в ее веселые, задорные и любящие глаза, которые теплеют при взгляде на меня, т...
Я смотрю в ее веселые, задорные и любящие глаза, которые теплеют при взгляде на меня, тают, загораются, и думаю — а может быть, и правда мы никогда никого не выбираем? А вот оно, свершается сейчас, чей-то выбор нас, за нас. У нее мягкие и по-детски нежные ручки, маленькие, и кожа настолько белая и нежная, что ее ручки плохо рифмуются с ней. Она красивая, она почти в два раза моложе меня, у нее гладкие ноги, какие-то зеркально-гладкие, так что рука летит, скользит, это чудеса женского тела, оно всегда поражает своими тайнами. Но сама она не то чтобы мужичка, но есть в ней угловатость, подростковость, ведет себя как тетка, хотя тетки в возрасте теток так мечтают походить на девушек как раз в ее возрасте, возрасте самого расцвета! Парадокс! Но она подчеркнуто, кажется, неженственна, грубовата, несмотря на нежные ручки и мягкие трогательные поцелуи в губы, ради которых она настойчиво, дергая меня за рукав, может остановить нас в самом случайном месте, на Красной площади, на Тверской, в метро, на оживленном переходе, но то, что на нас глазеют, замечаю неохотно только я... Не она. Она — увлечена мной. Ей нравлюсь я, мое тело, моя крепкость, моя жизнь. Нет, мне с ней никогда не было неловко, мне с ней хорошо. Я говорю: тебе надо быть более женственной! Нежной! Она мне кричит, что ничего ей не надо! Отстань! Я отвечаю — как хочешь! Я от тебя ничего не требую! Просто ты не пользуешься тем даром, которым наделили тебя боги, даром — быть женщиной! К тому же красивой, говорю я про себя. И потом, она девочка с характером, со своим мнением, и я иногда иду и слушаю и думаю: что она несет, господи... Но вдруг меня будто осеняет странное сравнение! Ровно то же самое примерно в ее возрасте нес я! Молодой, красивый, немудрый, неумный, но такой талантливый! Самой жизнью и молодостью, и дерзостью — рассуждать! И мне становится стыдно. И становится забавно... В такие моменты мне кажется, что мы так с ней похожи. У нее необычное имя, у меня необычное имя. Мы и правда похожи, хотя я никогда раньше об этом не думал... пока не начал присматриваться к ней получше... Вот так с молодой девушкой всегда, смеюсь я про себя, — никогда не понимаешь, она говорит глупости потому, что она глупая, или — потому, что она молодая! Пока. Пока. Молодость, как известно, недостаток, который быстро проходит. Я говорю: нет, душа моя, будь такой, какой тебе быть хочется, не хочешь быть женственной — не надо, но женственность — это как поэзия, музыка, любовь к литературе, к опере, не знаю, к стихам... Это надо просто в себе увидеть, это как роль, как игра, это флер, это дар, это нет, не необходимость ходить не в тапках, а в туфлях, это... ну... как тебе сказать! Образ жизни, игра, ощущение, открытие в себе женщины! Ты как подросток, ты еще не созрела. А женщина — да, это устроить платье, сюрприз, сырники, внезапный десерт, это вот... ну как тебе сказать... пока не откроешь, не поймешь! Она, кажется, не понимает, о чем я. Но мне нравится ей говорить, и ей интересно. Я думаю, как бы она многое для себя открыла и как человек, и как актриса, если бы открыла в себе женщину и — женственность. Как Мэрилин Монро, которая знала этот дар, ценила его и благодарила Бога за него. Мы идем по Москве, которая становится все серее, холоднее, ожидая зиму, и я думаю о том, что мне хорошо. А когда мы прощаемся, на меня нападают совсем другие, тяжелые мысли, я, наверное, просто устал... Я вдруг думаю, что хорошо же, когда человек живет вместе с городом, со своей страной, когда он увлечен своим любимым делом, когда увлечен семьей, любимой женщиной, любовью к ней или к делу, когда он увлечен друзьями, бытом, мимолетными удовольствиями вроде кофе с мороженым... Хорошо, когда человек жив, живет и не думает ни о чем, кроме любви. Потому что, когда он перестает думать о любви, он вдруг, вот так, оставшись один, один на один сам с собой, вдруг вспоминает, что он, человек, всегда — существует сам по себе, один, один на один — с пустотой, смертью и своей конечностью в этом бесконечном мире. Что мы одни.